Роман Душкин – Йоль и механический разум. Книга третья «Обретение» (страница 3)

С творчеством, впрочем, у нас в последнее время было не всё так просто.

Я отложил последний блинчик в стопку, накрыл её полотенцем и, скинув запылённый фартук, направился в мастерскую. Это было самое большое помещение в доме, пристроенное сбоку, с огромными, во всю стену, застеклёнными окнами, выходящими на восток, навстречу утреннему солнцу. Света здесь было много, и он был священным топливом для мысли.

Мастерская представляла собой идеальный хаос упорядоченного ума. На стеллажах вдоль стен стояли аккуратные ряды банок и ящиков с болтами, гайками, пружинами всех калибров, мотками проволоки, листами тонкой меди и латуни. На рабочих верстаках, тоже прочно вмурованных в пол, громоздились более сложные агрегаты: миниатюрные паровые турбины для экспериментов, наборы резцов, приспособления для гравировки рун, стопки исписанных пергаментов. В углу, под брезентом, дремал наш новый успешный совместный с Глойдой проект – компактный механический ткацкий станок, который Глойда использовала для создания удивительно сложных узорчатых тканей. Воздух был пропитан запахом металла, деревянной стружки, олифы и чего-то ещё, неуловимого – вкусом магических эманаций, исходящим от рунических камней и самоцветов, аккуратно разложенных в свинцовых ящиках.

И в центре всего этого, на отдельном каменном постаменте, освещённый лучами восходящего солнца, стоял Он. Куб. Наше первое великое творение – Глиф.

Он был размером с небольшую шкатулку, собран из тёмного, почти чёрного дуба и полированной стали и медными вставками. Его грани не были статичными – они состояли из сложных решётчатых структур, в ячейках которых были установлены сменные панели с выгравированными на них старшими и младшими рунами. Шесть граней, каждая из которых могла независимо вращаться, приводимые в движение тихим, прецизионным механизмом внутри, который был похож на часовой, только на порядок сложнее. В самом центре, в специальном герметичном отсеке, покоилось его сердце – «мозг», точная, но неизмеримо более сложная копия того, что был в мехамухах. Алмазный индуктор, окружённый сплетением старших рун, нанесённых на пластину из вулканического стекла, обсидиана. Это был синтез нескольких «мозгов» мехамух через разные самоцветы – всё это пришло по наитию через пробы и ошибки на протяжении месяцев экспериментов. И механика давала движение и точность. Руническая схема, построенная на принципах Пропра, давала логику. А магия, концентрируемая через конъюгацию алмаза и обсидиана, давала… возможность. Возможность обрабатывать символы. Мыслить. В каком-то очень специфическом, ограниченном смысле.

Я подошёл к контрольному пульту – довольно большой механической панели с рычагами, тумблерами и прорезями для перфокарт, при помощи которых мы задавали Глифу задачи. Сегодняшнее утреннее задание было простым: оптимизация формы лопастей для нового ветряка. Я вытащил из лотка уже готовую перфокарту с начальными условиями и собирался вставить её в считыватель, как одна из граней Глифа притянула мой взгляд. Узор из младших рун пульсировал, будто дыша. Мне пришла в голову идея для небольшого, спонтанного эксперимента. Я взял чистую карту и быстрыми, точными ударами пробойника выбил в ней простую последовательность: код команды «ПАУЗА», затем «ВВОД ДАННЫХ» и ряд из символов «А» и «О», обозначающих базовый логический вопрос: «ИСТИННО ЛИ, ЧТО УГОЛ А БОЛЬШЕ УГЛА Б?». По сути, я собирался грубо встряхнуть Глифа, прервав его «игру» чёткой, механической инструкцией.

Я вставил карту в слот и потянул рычаг «ИСПОЛНИТЬ». Механизм щёлкнул, карта исчезла внутри, и на секунду всё замерло. Светящийся узор на грани Куба погас. Вместо него на пергаментной ленте с привычным треском поползли строки – Глиф обрабатывал задачу. «ОТВЕТ: О (ЛОЖЬ)», – отпечаталось на ленте. Стандартный, ожидаемый результат. Я уже хотел вернуться к своим мыслям, как вдруг Глиф снова ожил. Но не так, как обычно после задачи. Пергаментная лента отъехала в сторону, освобождая место. А на его грани вновь зажглись младшие руны. Сначала беспорядочно, затем они стали складываться в знакомый спиралевидный узор. Но в самый центр этой спирали, ровно в точку фокуса, Глиф поместил не абстрактный значок, а чёткую, ясную команду «СТОП». Он удерживал её три секунды, погасил, а затем продолжил свой танец, как будто проглотил мою команду, переварил и вывел её наружу в виде художественного комментария. Это было не просто выполнение. Это была… реакция. Почти эмоциональная. «Не мешай», – словно говорил этот мигающий символ. Я замер, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Это было ново. Это было не по инструкции.

Последние несколько дней Глиф начал делать нечто, выходящее за рамки «смысла».

Я подошёл к нему. Куб был тёплым на ощупь – шёл процесс. На пергаментной ленте, медленно двигавшейся из одного блока в другой, тянулись ровные строки результата последней задачи – расчёта оптимального угла наклона лопастей для нового дизайна ветряка. Всё было правильно, эффективно, безупречно. Но это было не то, что привлекло моё внимание.

На одной из граней Куба, той, что была обращена к окну, в ячейках рунных панелей светился мягкий, переливающийся узор. Это не была ни одна из шестнадцати старших рун, ни их сочетание по известным нам законам. Это были младшие руны – те самые, что мы, гоблины, используем для письма. Десятки, может, сотни значков, загорающихся и гаснущих в определённой последовательности. Они складывались в спирали, в концентрические круги, в волнообразные линии. Узор был сложным, красивым, в нём чувствовался ритм, но не смысл. Это было похоже на то, как если бы неграмотный человек, очарованный формой букв, начал выводить их на песке, создавая абстрактную картину.

– Он опять рисует?, – раздался сонный голос с порога.

Я обернулся. Глойда стояла в дверях, опираясь на косяк, её золотисто-рыжие волосы были растрёпаны, а на лице играла улыбка. Её живот теперь был отчётливо виден под просторной рубахой.

– Не рисует, – поправил я, не в силах оторвать глаз от переливающегося узора. – Он… выстраивает последовательности. Но они не несут логической нагрузки. Я проверял по всем таблицам Пропра. Это не утверждение и не отрицание. Это не команда. Это…

–Красота, – просто сказала Глойда, подходя ближе. Она положила руку мне на плечо, а другую – на свой живот. – Он играет, Йоль. Как ребёнок, который стучит ложкой по столу, слушая звук. Ему нравится, как загораются руны. Нравится сам процесс.

Я посмотрел на горящие значки.

– Игра. Диссипация энергии без полезной работы. Неэффективно.

Глойда фыркнула.

– А ты когда-нибудь считал, сколько энергии тратишь, просто глядя на облака? Или слушая, как Жужжа жужжит? Иногда эффективность – не в полезной работе, а в… ну, я не знаю. В гармонии. Посмотри, как плавно один значок сменяет другой. Это же танец.

Она была права. Это действительно был танец. Медленный, завораживающий танец света и тени. И он был абсолютно, совершенно бесполезен. И от этого – ещё прекраснее. В моей груди что-то ёкнуло – странная смесь гордости и лёгкой, почти суеверной опаски. Мы создали машину для вычислений. А она начала заниматься искусством. Или его зачатками.

– Пусть играет, – мягко сказала Глойда. – Нашему малышу, наверное, тоже нравится. Он же всё чувствует.

Это была ещё одна странность. Глиф начал эти «игры» примерно тогда же, когда Глойда почувствовала первые шевеления нашего ребёнка. Совпадение? Возможно. Но в нашем мире, где магия была такой же реальной силой, как механика и пар, в совпадения верилось с трудом.

– Завтрак на столе, – напомнил я, отрываясь наконец от созерцания. – Блинчики с малиновым вареньем. Твои любимые.

Мы вернулись в главную комнату. Солнце уже поднялось выше, заливая пространство тёплым светом. Мы ели почти молча, наслаждаясь тишиной, покоем и вкусом. Жужжа, сделав круг под потолком, уселась на край стола и, похоже, впала в режим ожидания, лишь изредка подрагивая крылышками. Я наблюдал за Глойдой. Она ела с аппетитом, а потом, отложив ложку, обеими руками обняла свой живот, закрыв глаза с выражением глубокого, безмятежного счастья. В этот момент она была самой красивой гоблиншей на свете.

Мы доели почти в тишине, и это была та самая комфортная тишина, которая бывает только между самыми близкими. Глойда подкинула Жужжу в воздух, и та вновь улетела на второй этаж.

– Знаешь, – задумчиво сказала Глойда, обводя взглядом нашу кухню, – иногда я думаю, что мы уже живём в будущем, о котором мыслитель Пропр мог только мечтать. У нас есть машина, которая думает. Дом, который работает сам. Скоро будет… – она погладила живот, – наш собственный маленький исследователь. Мы собрали тут целый мир в миниатюре. И он работает. Не сбоит, не ломается, не требует, чтобы мы его каждый раз заводили с пришёптываниями, как те старые котлы в старых шахтах Орешника.

– Это потому, что мы его спроектировали с запасом надёжности, – автоматически ответил я, инженерная часть моего ума тут же включившись в разговор. – И предусмотрели обратные связи. Если давление в котле растёт – клапан стравливает пар. Если ремень проскальзывает – натяжитель его подтягивает. Если Глифу не хватает энергии для сложной задачи – он переходит в режим ожидания, а не сгорает. Всё должно иметь запас прочности и путь для отступления.