Роман Душкин – Йоль и механический разум. Книга третья «Обретение» (страница 2)
Я встал, прошёлся по кабинету, потом вернулся и запустил панель управления. Пальцы пробежались по клавиатуре, выбивая в консоли команды: «Активировать интерфейс куратора. Сегмент: Орешник – Лесная Заводь. Вызвать фоновый ИИ-агент мира, кодовое имя: «Садовник».
На панели замигали индикаторы, через секунду открылся видеоинтерфейс, на котором я увидел синтезированного видеоаватара с синтезированным же приятным нейтральным голосом, который заполнил мой кабинет.
– Здравствуйте, Кирилл. «Садовник» на связи. Какие будут указания?
– Отчёт по операции «Горизонт». Статус закольцовывания границ.
– Процесс идёт по плану. Геометрическая топология подвергается поэтапной трансформации. Локальные барьеры деактивированы на 73 %. Однако наблюдаются побочные эффекты: в зонах деактивации возникают пространственно-временные аномалии, временные «швы». Они самостабилизируются в течение 10 – 50 симулированных часов. Полная интеграция ожидается через 240 симулированных дней».
– Влияние на магические сети и стабильность агентов?
– Флуктуации в пределах прогноза. Отмечен рост спонтанной активности у агентов с высоким коэффициентом любознательности. Агенты интерпретируют аномалии как природные или магические явления. Система коллективного бессознательного генерирует мифы о «трещинах в небе». Угрозы целостности мира нет.
– Хорошо. И ещё один вопрос. Модуль «Наследственность». Проекция развития эмбриона аватаров Йоль и Глойда.
На основном экране появились сложные графики, схемы, потоки данных.
– Процесс протекает в штатном режиме. Слияние паттернов завершено. Сгенерирован уникальный когнитивный шаблон на основе рекомбинации родительских матриц с добавлением стохастических элементов. Внедрение шаблона в развивающуюся биологическую модель аватара-младенца запланировано на момент первого крита. Предполагаемый коэффициент интеллектуального роста – на 18 % выше среднего для стартовых агентов. Наблюдаются признаки латентной связи с внешним сложностным кластером, обозначенным вами как «Глиф».
Я усмехнулся. Уже связаны. Ещё до рождения.
– Прекрасно. Поддерживайте процесс. Минимизируйте внешнее вмешательство. Пусть всё идёт своим чередом.
– Принято.
«Садовник» завершил сеанс.
Я остался один. Посидев ещё немного у себя, я вновь спустился в подземелье и подошёл к депривационной камере. Моё рабочее место. Мой портал. Оборудование было вершиной технологии: не просто иммерсивный костюм и VR-шлем, а комплекс для полного сенсорного и нейронного погружения. Он не только читал сигналы мозга, но и мягко, направленно стимулировал отделы, ответственные за ощущение тела, эмоции, память. Ключевая модификация, которую я внёс сам, – модуль осознанности. Он посылал в мозг специфические импульсы, поддерживая активность префронтальной коры, не давая сознанию игрока полностью «раствориться» в аватаре. Это был баланс на лезвии бритвы: быть и Йолем, чувствовать его чувства, думать его мыслями, но где-то в самой глубине, как тихий маяк, помнить: «Я – Кирилл. Я здесь, чтобы наблюдать. Чтобы понять».
Именно этот режим, это подобие осознанного сновидения внутри симуляции, и давало тот самый эффект «прозрения», «открытия дверцы». Это был не магический акт, а сбой в матрице, кратковременная активация спящих участков мозга аватара сигналом извне. Йоль и Йулль испытали его. Возможно, ещё кто-то.
Я провёл рукой по гладкому корпусу камеры. Завтра. Завтра я снова войду в мир. Стану Йолем. Увижу Глойду. Проверю Глиф. Буду ждать появления Иггля. И буду готовиться к тому, что мир вокруг них начинает трещать по швам – в прямом и переносном смысле.
Я погасил свет в помещении с депривационной камерой, оставив только мерцающие огоньки серверов за стеклянной стенкой. Они были как звёзды над спящим миром, который я создал и который теперь жил своей собственной, удивительной и пугающей жизнью. Жизнью, которую я был обязан защитить.
Но сначала – несколько часов настоящего сна. Последнего пристанища в единственной реальности, которую я уже начал считать чужой.
Глава 1
Утро в тролльском лесу начиналось не с пения птиц – их здесь почти не водилось – а с гула. Глухого, ритмичного, успокаивающего гула воды, упрямо вращающей тяжёлое дубовое колесо под нашим домом. Этот гул был фоном всей нашей жизни, её пульсом. Я просыпался под него, засыпал под него, и даже в самые глубокие раздумья он проникал в сознание, напоминая: мир работает. Механика не знает усталости.
Я лежал, прислушиваясь к этому звуку и к другому, более тихому, более важному – к ровному, спокойному дыханию Глойды рядом со мной. Оно было чуть тяжелее обычного, и это напоминало мне, что в нашей отлаженной, механической вселенной произошло самое что ни на есть органическое и не поддающееся расчёту чудо. Я осторожно, чтобы не разбудить, повернулся на бок и смотрел на неё. Её живот под тёплым одеялом был уже большим, округлым холмом, царством, в котором кипела своя, таинственная жизнь. Через пару месяцев там развернётся генеральное сражение, и на свет явится наш маленький полководец. Мы уже решили, что если будет сын, назовём его Иггль. Простое, крепкое имя, в котором слышался и лёд, и игла, и что-то очень твёрдое и острое, готовое к познанию мира.
Солнечный луч, пробившийся сквозь ставню, упал на её щеку. Она поморщилась во сне и уткнулась носом в подушку. Я улыбнулся и бесшумно выбрался из кровати. Моя очередь готовить завтрак, а потом – долгий день в мастерской. День, который, как я уже предвкушал, обещал быть интересным.
Наш дом, тёплый и пахнущий деревом, смолой и слабым ароматом машинного масла, был моим личным шедевром, затмившим даже Куб. Я построил его сам, с помощью Глойды и пары наёмных гоблинов-строителей из Орешника, которые подогнали троллей-носильщиков. Мы воздвигли дом на высоком берегу лесного ручья. Место выбрали не просто так: крутой перепад воды давал отличный напор. Водяное колесо, сработанное ещё мастером Гнобблом в качестве свадебного подарка, было сердцем дома. От него через систему валов и ремней, проложенных прямо в стенах и под полом, энергия расходилась по всем уголкам. Оно крутило точильный камень в мастерской, двигало крыльями вентилятора на кухне, качало воду из колодца в бак на чердаке и даже заводило механизм музыкальной шкатулки – безделицу, которую Глойда обожала.
Но этим магия нашего дома не ограничивалась. От главного вала, идущего от колеса, ответвлялись более тонкие приводы. Один из них, через систему конических шестерён, вращал барабан в стиральном аппарате Глойды – бочке с лопастями, куда она складывала бельё и мыльный корень. Другой привод, связанный с маховиком и храповым механизмом, каждые полчаса с мягким щелчком передвигал стрелку на большом деревянном циферблате на стене – наш самодельный хронометр, чья точность зависела только от постоянства течения ручья. Честно говоря, это была наша с Глойдой причуда, поскольку механические часы были обычным делом у гоблинов, однако так мы чувствовали ритм ручья.
Третий, самый хитрый привод, был моим личным детищем. Он соединялся со специальным медным диском, вращавшимся между двумя железными, на которых с двух сторон были начертаны старшие руны Анд. Эманации белой магии распространялись внутри полых стеклянных трубок, которые освещали наши рабочие пространства в мастерской и кабинете. Такие приборы я видел в Лазурной заводи и воспроизвёл у нас дома по памяти. И здесь у нас в лесу лампы освещали наш дом вместо обычных рун, отбрасывая тёплый жёлтый свет на наши чертежи. Всё это хозяйство требовало ухода. Каждое утро, ещё до завтрака, я совершал обход: проверял натяжение ремней, подкручивал ослабевшие гайки на фланцах, смотрел на манометр на паровом котле малого давления, который подогревал воду для кухни и ванны. Дом был живым организмом, и его пульс нужно было чувствовать кончиками пальцев.
Я спустился по тихонько скрипящей дубовой лестнице в главную комнату, служившую нам и кухней, и столовой, и гостиной. Здесь пахло вчерашней выпечкой и сушёными травами. На огромном чугунном столе, привинченном к полу – Глойда категорически отвергала концепцию шатающейся мебели, – уже суетилась её мехамуха – маленькая, блестящая, отполированная до зеркального блеска. Глойда называла её Жужжа. Мехамуха металась между кухонной утварью словно обеспокоенная нянька, издавая тихое, и как будто бы деловитое жужжание. Почувствовав меня, она зависла на секунду, и я как будто бы увидел внутренним зрением, что её рунический «мозг» внутри корпуса замерцал приветственным синим светом, а затем она рванула к бочке с мукой, настойчиво тычась в крышку.
– Знаю, знаю, Жужжа, блинчики, – сказал я ей, и она, удовлетворённо жужжа, унеслась к камину, а потом вообще на второй этаж.
Я принялся за дело, автоматически совершая привычные движения: замешивал тесто, растапливал на плите масло, выливал тонкие кружки. Механизм вентилятора лениво шевелил крыльями, разгоняя дымок. За окном, затянутым прочной, почти невидимой паутиной металлической сетки – защита от любопытных и незваных лесных тварей, – был виден наш мир. Тролльский лес здесь, рядом с домом, был не таким густым и мрачным, как ближе к болоту Трюгглы. Солнце пробивалось сквозь высокие сосны, освещая поляну, на которой стоял наш дом, и серебристую ленту ручья. Воздух был свеж, прохладен и полон запаха хвои и влажного камня. Тишину нарушал только вечный гул колеса и редкий перестук дятла где-то вдали. Орешник, наш родной город, оставался вдали, в нескольких часах пути на самодвижущейся телеге. Мы были одни, и это одиночество было не тягостным, а выстраданным и желанным. Здесь нас никто не отвлекал. Здесь мы могли творить.