Роман Душкин – Семена. Второе лето (страница 6)

К концу апреля у меня было три таких отчёта, и я очень гордился этим достижением. Я распечатал их, сброшюровал и поставил на полку у себя в комнате. Время от времени я доставал их и листал. Отец смеялся над этим, говоря, что он также делал со своими материалами, когда был молодым.

В общем, всё было готово к тому, чтобы летом перейти к исследованиям и экспериментам с генетической структурой наноботов. Мы сможем начать разработку системы программирования генов. Меня захватывали и воодушевляли мысли об этом.

Между тем случилось ещё одно происшествие с Зоей. Как-то раз она подошла ко мне и села рядом без приглашения. Меня такое вот проведение очень смущало – как будто бы мы с ней уже старинные приятели. И она сходу такая:

– Данила, привет. А кто эта девушка, с которой ты встречался около суперкомпьютерного центра?

Меня этого вопрос застал врасплох. Мало того, что она точно уже лезла не в свои дела, так ещё и грубо нарушала личное пространство. К тому же, это было несколько месяцев назад. И, получается, она следила за мной? Что вообще происходит?

Я сказал тогда:

– Послушай, Зоя, мне не нравятся такие вопросы. Это моя коллега, и мы заняты на очень серьёзном проекте. Я чувствую себя очень некомфортно, когда ты так вторгаешься.

А она ответила:

– А она красивая. Но мне кажется, что слишком стара для тебя. Сколько ей лет? Уже тридцать?

После этого она прыснула звонким смехом и убежала.

Я рассказал об этом отцу, а он строго ответил:

– Постарайся минимизировать с ней контакты, а лучше вообще прекрати всякое общение.

Глава 3

Ну что ж, настал день проведения комиссии по этике. Мы с отцом с утра залезли в наш беспилотники, и Сигма отвезла нас к кампусу. Для меня было удивительно то, что отец прошёл на территорию по своему собственному пропуску, хотя, опять же, чему тут нужно было удивляться? У него же обширные связи в академическом сообществе, и хотя сам он читает лекции в другом университете, я не должен удивляться тому, что он может быть устроен в качестве аффилированного лица и в моём университете.

Мы прошли в главный корпус, и отец уверенно шёл вперёд к той аудитории, где было назначено заседание. Складывалось такое ощущение, что это он учится в этом университете, а не я – так непринуждённо он находил дорогу в лабиринтах его стен. И я, который уже два года учился здесь, не очень понимал, как и почему отец не рассказывал мне, что как-то связан с этими стенами. Это очень странно.

Мы дошли до аудитории, и это была обычная аудитория, в которой у меня даже иногда бывали лекции. В ней уже собралось какое-то количество человек, я узнал директора нашего института, а также был кто-то из проректоров. Было ещё несколько неизвестных мне человек. Отец поздоровался со всеми и с каждым индивидуально, а меня попросил присесть за скамью. Мы ждали моего преподавателя по биоинформатике, чьё поведение на экзамене, как я понимаю, мы и должны были рассматривать. Его не было.

Я увидел, как отец подошёл к нашему проректору, и они о чём-то говорили. Проректор посмотрел на меня, и я сделал нарочито серьёзный вид. Всё это продолжалось ещё минут десять или пятнадцать, и я было подумал уже, что этот человек не придёт.

И вот мой преподаватель ворвался в аудиторию с криками, что он очень извиняется за опоздание. Я даже вздрогнул. Последний раз, когда я слышал этот голос, у меня были очень неприятные последствия. Однако я с интересом стал ждать того, что произойдёт дальше.

Комиссия расположилась за столом, преподаватель сел перед ней и спиной ко мне – я сидел выше него и видел всё как бы сверху. Поэтому мне было удобнее всего наблюдать за тем, что происходило. А происходило очень интересное. Слово взял проректор и задал некоторые формальные вопросы, а потом спросил:

– Вы обладали информацией о том, что студент учится по индивидуальному плану из-за особых потребностей по состоянию здоровья?

Преподаватель ответил положительно. Тогда проректор продолжил:

– То есть вы понимали и свою ответственность как преподавателя за психологический комфорт студента с особенными потребностями?

Преподаватель начал мычать что-то невразумительное, и проректор отмахнулся от него. После этого проректор предложил посмотреть видеозапись экзамена.

На широкий экран была выведена видеозапись с камеры наблюдения – они использовались всегда для контроля безопасности и других целей. Например, после внедрения этой системы интеллектуального видеонаблюдения списывать на экзаменах стало практически невозможно, и это постепенно исчезло как явление. Студентам приходилось очень тщательно всё учить. Но многие говорили, что в эпоху интернета когнитивных агентов такое ужесточение контроля проведения экзаменационных мероприятий только к лучшему. В качестве меры снижения давления на студентов и восстановления баланса было придумано, что пересдачи экзаменов теперь могут идти до талого – пока кому-нибудь не надоест.

И вот мы смотрели, как преподаватель подсел ко мне, и мы о чём-то говорили. Звука не было. Разобрать, что там произошло, было сложно, практически невозможно. Вот он подошёл ко мне, вот мы начали разговор, и буквально через пять минут от начала у меня случается приступ.

Внезапно отец сказал:

– Уважаемая комиссия. Я хотел бы приобщить к рассматриваемому делу аудиозапись произошедшего.

Он достал из кармана флешку и передал секретарю. Проректор спросил, как была получена эта запись, так как это необходимо было отразить в протоколе – естественно, что использование незаконных средств было запрещено. Но отец пояснил:

– Вы все в курсе особенных потребностей Данилы. Поэтому у него на руке всегда включён монитор состояния, который связан с его персональным помощником Аурелией. Когда начался экзамен, она включила запись происходящего, поскольку монитор показал резкое повышение уровня стресса. И, к слову, раз уж мы тут рассматриваем этот неприятный случай, заодно прошу внести в протокол вопрос о том, почему в этом случае в аудитории была включена система подавления сигнала? В ней сдавали экзамены только студенты с особыми потребностями, связь которых с системами экстренной помощи жизненно важны. Кто включил подавление сигнала?

Члены комиссии переглянулись, кто-то тихо зароптал. Проректор налился краской, стал похож на помидор. Затем он сказал:

– Конечно, это ужасно. Мы несомненно разберёмся в произошедшем. Я сегодня же запущу процедуру служебного расследования, чтобы подобного больше не повторилось.

К этому времени секретарь управился с флешкой, которую передал ему отец. Я ещё подумал – какой же анахронизм. Я флешек не видывал с детства, всё происходит в онлайн, сети связи опутали всё, а если централизованного покрытия нет, то помогают самоорганизующиеся пиринговые сети интернета когнитивных агентов. Но в одном из ведущих университетов страны материалы до сих пор надо передать на флешке.

В общем, мы стали слушать аудиозапись. Передо мной начала складываться картина. Думаю, что и перед всеми присутствующими тоже. Мы услышали то мракобесие, которое высказывал преподаватель на экзамене. И ещё мы услышали откровенные попытки завалить меня. Проректор даже попросил остановить запись и прослушать повторно момент, где преподаватель говорил о том, что надо точно помнить молекулярные массы аминокислот. После этого он спросил у него:

– До какого знака после запятой надо помнить молекулярные массы? А если бы студент ответил с точностью до десятой, вы бы спросили, почему не до сотой? И так до бесконечности?

Преподаватель молчал. Смотреть и слушать там, в общем-то, было нечего. Мне стало абсолютно ясно, что произошло. Хорошо, что сегодня есть средства объективного мониторинга. Хотя некоторые до сих пор говорят, что это нарушение их свободы, но мне кажется, что это какой-то бред. Разве что нарушение свободы предвзятых преподавателей гнобить не понравившихся им студентов.

Проректор сказал:

– Мне всё ясно. Я отстраняю преподавателя от дальнейшей работы до итогового решения. Студенту рекомендую подать апелляцию – она будет рассмотрена в кратчайшие сроки, оценка будет поставлена по сданным экзаменационным листам. Протокол жду к себе на подпись сегодня. Все свободны.

Мы с отцом вышли из аудитории. Он сказал:

– Пошли в деканат, напишешь заявление на апелляцию.

Он снова пошёл очень уверенным шагом прямиком к моему деканату, и я вновь удивился тому, почему отец так хорошо знает план кампуса моего университета. Тут всё произошло довольно быстро. Мы дошли, отец попросил бланк, потом помог мне с формулировками, мы сдали и ушли. Он сказал:

– Был бы ты один, тебя наверняка послали бы. «Какая-такая апелляция-шмапелляция? Идите на пересдачу», – вот и весь ответ.

Я хмыкнул, и мы пошли на выход. За пределами кампуса отец остановился около Сигмы, нашего беспилотника, сказав мне:

– Так, Данила, дуй домой и начинай заниматься оформлением практики, как в прошлом году. Время идёт, надо приступать к серьёзным экспериментам. У меня дела, я поеду на встречи – сначала на одну, потом сразу на вторую. Вернусь поздно. Так что домой ты один.

Он сел в машину, и она плавно отъехала. Я посмотрел ей вслед и пошёл по направлению к дому, решив прогуляться.

* * *

Я прогулочным шагом пошёл по направлению к дому. В какой-то момент, повинуясь внезапному порыву, я решил срезать путь, поэтому свернул с проспекта во дворы. Дорога моя лежала мимо одного из корпусов нашего общежития. Честно говоря, я не любил тут ходить, так как место выглядело крайне непривлекательным. И, кстати, за все два курса моей учёбы в университете я ни разу не был в общежитиях. Поэтому я даже представить себе не мог, что там могло быть и что могло бы случиться.