Роман Алексеев – Живая, мертвая, соленая, – в банках и ведрах. повести и рассказы (страница 3)

– РОТ ФРОНТ!

***

Солнце следующего утра било в глаза с безжалостной ясностью, словно пытаясь компенсировать вчерашнее молочное безвременье. Каждый луч был отточенным лезвием, вонзающимся прямо в мозг, который гудел тихо, но настойчиво, словно где-то за стеной работала старая, заевшая бормашина. Аня, бледная, с прищуренными от света глазами цвета потускневшего неба, молча протянула мне аспирин. Мы были единым организмом, пораженным общим недугом под названием «Б-52 в пивном бокале».

– Надо прогуляться, – прошептала она, и ее голос звучал хрипло. – Проветриться. Увидеть город, а не только бар и туман.

Мы выбрались из каменной утробы «Адриатико».

Лидо ди Езоло при свете дня оказался чистеньким, прибранным, вылизанным до стерильности курортным городком. Пальмы, аккуратные клумбы, выкрашенные в пастельные тона домики. Слишком уютно, тихо, нормально после вчерашнего безумия.

Поднялись на верхнюю улицу, ту, что шла параллельно пляжу, но была от него отделена какой-то невидимой границей. И тут что-то случилось с воздухом. Он стал плотнее, тяжелее. Солнце продолжало светить, но его свет почему-то не грел. Настроение начало портиться с катастрофической скоростью, словно кто-то невидимый и злой подливал в наши души по капле дегтя.

– Прелестно, – сказала Аня, глядя на идеальный асфальт. – Прямо как открытка. Такая открытка, которую получаешь от людей, с которыми хочешь прекратить всякое общение.

– Ну, знаешь, – огрызнулся я, хотя сам не понимал, почему. – После нашего номера с его запахом спящего центрального отопления и люстрой, похожей на медузу, это даже мило.

– А тебе нравится тот запах? – она повернулась ко мне, и в ее глазах заплясали колючие искорки. – Пахнет, будто кто-то забыл в вентиляции бутерброд с сыром сорокалетней выдержки.

– Это атмосферно! – почему-то вступил я за честь отеля. – В отличие от этой… этой вылизанности! Смотри, даже голуби тут, кажется, ходят строем и испражняются строго в отведенных местах!

Мы шли и язвили, точнее, не язвили, а царапали друг друга мелкими, незначительными уколами. Словно между нами пробежала черная, холодная тень оставив за собой невидимую трещину. Городок оставался чистым и уютным, но для нас он вдруг стал бутафорским, ненастоящим.

Дошли до самого конца улицы. Тупик. Упёрлись в него; высокий кирпичный забор и… лавка. Маленькая, приземистая, с выцветшей вывеской, на которой можно было с трудом разобрать слово «Souvenir». Она выглядела так, будто ее принесли сюда из другого измерения и забыли.

Дверь скрипнула, как костяная суставчатая рука, пропуская нас внутрь.

Это была не лавка. Это была квартира безумного коллекционера, который ненавидел пустое пространство. Комната была забита до отказа. Старые этажерки, на которых пылились фарфоровые слоники, стеклянные шары со снегом, потрескавшиеся куклы с закатившимися глазами. Столы, стулья, комоды – все было заставлено безделушками, создавая ощущение хаотического, но тщательно выверенного беспорядка. Воздух пах пылью, сухими травами и чем-то сладковатым, приторным.

Из глубины, из-за груды старых журналов, поднялась фигура. Старушка. Маленькая, сгорбленная, в темном платье и с такой же темной, наброшенной на плечи кружевной косынкой. Ее лицо было испещрено морщинами, как старинная карта неизвестных земель, а глаза… Глаза были слишком яркими, слишком живыми для этого застывшего царства пыли.

Она что-то пробормотала на своем языке, подошла ближе и, не спрашивая, взяла Аню за руку. Ее пальцы были сухими и легкими, как птичьи косточки. Потом она так же бесцеремонно взяла за руку меня. Ее взгляд скользнул по нашим лицам, быстрый, оценивающий. Казалось, она не видела нас, а считывала что-то иное, нашу ауру, наши тени.

Потом она кивнула, отпустила и, шаркая ногами, подошла к одному из столов. Она что-то искала, перебирая коробочки, и наконец извлекла пару часов. Дешевка откровенная. Пластиковый браслет, крошечный циферблат с наклеенной картинкой – вид на Венецию, уже потускневший от времени.

– Per voi, ragazzi, – проскрипела она, протягивая нам этот шедевр китайского промысла. – Bellissimo! Venezia! Dieci euro!

Я фыркнул. Десять евро? За этот хлам?

– Ноу, грацие, – покачал головой я, чувствуя, как раздражение, копившееся во время прогулки, находит наконец выход. – Ноу, ноу.

Старушка не сдалась. Ее глаза блеснули.

– Cinque! – выдохнула она, тыча пальцем в часы. – Solo cinque! Для красивой пары!

– Signora, – попытался я вставить здравый смысл, – это… это пластмасса! – я постучал себя по лбу, показывая, что часы, мол, для дураков.

Тут в торг вступила Аня, которой, видимо, стало жаль старушку.

– Ма но… – начала она, но старушка перехватила инициативу.

Она схватила мою руку, положила часы на ладонь и накрыла своей холодной, легкой рукой. Потом проделала то же самое с рукой Ани. Она смотрела на нас уже не торгашески, а как-то иначе – глубоко, проникающе.

– Uno euro, – сказала она тихо, и ее голос вдруг потерял всю старческую дребезжащую слабость. Он стал низким, властным. – Solo uno. Per la protezione. La magia… La ombra… va via.

Тень уйдет. Магия. Защита.

Она ткнула пальцем в пространство между нами, туда, где всего несколько минут назад висело невысказанное раздражение. Потом она указала на диван, заваленный подушками, и мы, повинуясь какому-то непонятному импульсу, глупо уселись на него, сжимая в руках свои убогие часики.

Она что-то говорила еще, быстрые, шепчущие слова, из которых мы понимали от силы одно на десять. «Судьба», «дорога», «темное и светлое». Она не торговалась. Она совершала ритуал. Она была похожа на колдунью, распродающую по дешевке обереги от сглаза.

Мы молча положили на стол монетку в один евро и вышли, оглушенные, с глупыми часами в руках.

И случилось странное. Стоило нам сделать шаг на улицу, как та черная тень, что висела между нами, рассеялась. Словно кто-то открыл окно в душной комнате. Солнце снова стало теплым, воздух – свежим и легким. Я посмотрел на Аню, и она улыбнулась мне своей обычной, ясной улыбкой, без единой колючки.

– Господи, – сказала она, – что это на нас нашло? Как будто с похмелья злеешь на весь мир.

– Не знаю, – честно ответил я. – Но сейчас… Сейчас хорошо.

Аня тут же нацепила свои дурацкие часики на запястье. Пластик блестел на солнце дешево и вызывающе, но почему-то смотрелся на ней мило.

На следующий день, уже перед отъездом, мы решили найти ту лавку снова. Хотели просто зайти, сказать «спасибо», может, купить еще какую-нибудь ерунду. Мы шли по той же улице, тщательно сверяясь с воспоминаниями. Но на том месте, где должен был быть тупик и загадочная дверь, оказался лишь глухой кирпичный завод, поросший плющом, и аккуратная табличка с названием улицы. Никакой лавки. Никакой двери. Словно ее и не было никогда.

Мы постояли несколько минут, молча глядя на стену, а потом развернулись и пошли к отелю.

Нас ждала Венеция.

Моя японская Подруга

Проснулась я от того, что мир решил поменять свои физические константы. Закон всемирного тяготения, в частности, работал с перебоями, как плохой интернет в деревенской глуши. Тянуло то вниз, то вбок, а голова при этом оставалась на месте, представляя собой отдельный, независимо плавающий объект, начиненный колотыми стеклами и шершавыми ватными шариками. Эта конструкция пульсировала ровно в такт какому-то назойливому бульканью, доносящемуся отовсюду.

Я рискнула открыть один глаз. Второй, видимо, испугался и намертво зажмурился, отказавшись участвовать в этом безрассудстве. Картина, представшая передо мной, была настолько сюрреалистичной, что могла бы составить конкуренцию лучшим полотнам мастеров, писавших под воздействием невесть чего.

Я лежала, вернее, полуплавала в огромном бассейне, прислонившись спиной к его прохладному кафельному бортику. Вода была теплой, почти парной, и от нее шел густой запах хлорки, перебивающий дорогой парфюм и… что-то еще, сладковато-перебродившее, напоминающее о вчерашних возлияниях. По поверхности воды расходились ленивые, маслянистые круги от моего дыхания. А недалеко от меня, в полуметре, располагался Источник бульканья.

Им оказался мужчина. Спит он, что ли? Лицо его было скрыто мокрой прядью темных волн, прилипших ко лбу. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь панорамное стекло чьего-то явно богатого дома, играл на его плече, выхватывая из воды гладкую, загорелую кожу. Очень гладкую. Слишком гладкую. Настолько, что мой взгляд, помимо воли, пополз вниз, по линии ключицы, вниз, к могучей грудной мышце, вниз, по упругому прессу, и… упс.

Мое сознание, еще не до конца проснувшееся, забилось в истерике. «Алло! Центральный процессор! Протокол «Утреннее пробуждение»! Мы где? Кто это? Почему он… э… голый? И почему я… о боги…» Я осторожно, краем глаза, посмотрела на себя. На мне было: лифчик и юбка. Вернее, то, что от них осталось после многочасового маринада в хлорированной воде. Ткань напоминала второсортные водоросли.

Мужчина пошевелился и издал во сне негромкий стон, нечто среднее между «ммм» и «ай, голова». Звук этот, низкий и бархатистый, странным образом резонировал с чем-то в моей собственной грудной клетке. Похмельный ужас начал потихоньку отступать, уступая место другому, более древнему и куда менее рассудочному чувству. Любопытству? Нет. Чему-то более… плотскому.