Роман Алексеев – Живая, мертвая, соленая, – в банках и ведрах. повести и рассказы (страница 2)

Ее слова повисли в воздухе, смешавшись с ароматом кофе и ликера, и нам стало как-то очень тепло и уютно в этом углу, под дружелюбными взглядами итальянских тетушек, решавших вопросы мирового профсоюзного движения и семейных драм.

За стойкой работал бармен – парень с черными, упрямыми кудрями и глазами-хамелеонами, которые при тусклом свете были темными, как ночь, а под лучами неона от бутылок вдруг вспыхивали зелеными искрами, будто где-то глубоко тлел изумруд. Услышав нашу речь, он улыбнулся во всю ширину своего южного лица.

– Москау? – спросил он с непередаваемым акцентом. – Москау рагацци! Амичи! Друзья!

Именно он стал нашим проводником в мир местного алкоголя. Аня, воодушевленная, решила продвинуть русскую культуру и заказала «Б-52». Начался тот самый знаменитый диалог глухих, усиленный пантомимой.

– Это… лонг дринк? – спросил он, сделав широкий размах руками, будто показывая размер огромной рыбины.

– Ноу, ноу! – замотала головой Аня, ее лицо стало очень серьезным. Она сложила ладоши лодочкой, изобразив крошечный стаканчик. – Смот! Маленький! – Затем она взяла в руки воображаемую бутылку и стала изображать наливание, сопровождая это шепотом: «Калуа… плиз… райн вниз… кап-кап-кап…». Ее пальцы, унизанные мелкими серебряными колечками, двигались с актерской выразительностью. – Потом… Бейлис… райн овер зе спун… кляйн! Очень аккуратно! – она изобразила, как аккуратно льет что-то по ложке, ее язык даже высунулся от усердия. – А потом… – она сделала паузу для драматизма, подняла указательный палец, а потом резко щелкнула пальцами, – Куантро! Файер! Бум!

Это был целый спектакль. Танец рук, смесь ломанного английского, русских слов и международной пантомимы. Бармен смотрел, не мигая, его глаза теперь горели чистым изумрудным восторгом. Он кивнул, наконец поняв, но его следующая реплика ввергла нас в новый виток.

– А… шот? – он снова сложил пальцы, показывая нечто крошечное.

– Нет! – почти хором воскликнули мы, уже веселясь от всей этой абсурдности. – Ко-к-тейль!

На противоположной стороне стойки сидели двое немцев – крепкие, прагматичные ребята в добротных жилетках поверх свитера. Они наблюдали за этим лингвистическим балетом, и их сдержанные, правильные лица постепенно расплывались в улыбках. Они перешептывались, и по их сдержанному фырканью и взглядам, полным веселого недоумения, было ясно: мы для них – лучшее развлечение за весь вечер.

И тут бармена озарило. Его лицо просияло догадкой. «А! Мадонна!» – воскликнул он и с торжествующим видом достал из-под стойки огромный, словно кубок для олимпийского чемпиона, бокал для пива. Мое сердце совершило прыжок в неизвестность. Аня ахнула. Бармен, не обращая внимания на наши округлившиеся глаза, с сосредоточенным видом алхимика приступил к работе. Он налил «Калуа» – густая темная река заполнила дно на добрые три пальца. Я мысленно прикинул стоимость – это было грамм пятьдесят. Дорого. Потом он вооружился ложкой и, задержав дыхание, стал лить по ее спинке «Бейлис». Слой за слоем, бежевая жидкость лениво растекалась поверх коричневой. Это было гипнотизирующее и разорительное зрелище. Потом пришла очередь «Куантро». Прозрачно-оранжевый ликер лег поверх, завершая это слоеное алкогольное пирожное. Бокал был заполнен наполовину. Это был не коктейль. Это был акт братания, глупости и невероятной щедрости за наш счет.

Бармен с гордым видом отодвинул от себя этот монумент.

– Per amici russi! – объявил он. – Для русских друзей!

Деваться было некуда. Вопрос национального престижа, подогретый веселыми взглядами немцев, витал в воздухе. Я кивнул с видом человека, который именно этого и ожидал.

– Спички? – бодро спросил я, чувствуя, как по спине бегут мурашки от предстоящего счета.

Пламя голубым языком лизнуло поверхность. Немцы замерли, их улыбки сменились откровенным изумлением. Я взял трубочку, воткнул ее в пламя и сделал первый глоток. Сладкая, обжигающая волна ударила в голову. Я пил, чувствуя, как по телу разливается дорогостоящая тяжесть, а в кармане ноют последние купюры. Но немцы смотрели уже без тени насмешки. В их глазах читался неподдельный, почти детский восторг. Когда я допил и поставил пустой бокал, один из них, тот, что помоложе, с круглым, расплывшимся от удивления лицом, воскликнул:

– Verdammt! Noch einer! Aber für mich! Und anzünden! (Черт возьми! Еще один! Но для меня! И поджечь!)

Бармен, сияя, как римское солнце, повторил весь ритуал. Пока немец героически справлялся со своей порцией огненной сладости, я, чувствуя, как в висках приятно и тревожно стучит, спросил бармена. Я жестом изобразил кий и замах, постучал костяшками пальцев по стойке.

– Скажите, а где тут можно поиграть? Ну, в бильярд?

Он нахмурился, потом его лицо озарилось.

– Пул? – переспросил он, сделав точно такой же жест.

– Ну да, бильярд, – кивнул я.

– А… пул! Это не здесь. Идите… – он махнул рукой в открытую дверь, в белую пелену ночи, – всегда прямо. Минут пятнадцать. Увидите свет. «Bar Sport».

Мы кивнули, еще раз оценив масштаб алкогольного подвига и щедрости заведения, и развернулись к выходу. Но тут Аня, с лицом, внезапно покрывшимся алыми пятнами решимости (или это был отблеск от горящего «Куантро»?), ткнула пальцем в свой пустой бокал и посмотрела на бармена с вызовом. – А мне? – сказала она так, будто спрашивала не об огненной смеси крепостью под сорок градусов, а о стакане лимонада. – Anch’io! Per favore.

Бармен замер с тряпкой в руке. Его глаза, которые при неоновом свете уже отливали чистым изумрудом, округлились от изумления. Немцы, которые как раз пришли в себя после своего поражения, снова застыли с открытыми ртами. Один из них даже прошептал: «Nein… das ist nicht möglich…» (Нет… это невозможно…). Но бармен, восхищенный такой отвагой, уже схватил тот самый злополучный пивной бокал и с лихорадочной скоростью начал творить свою алкогольную магию. Слои ликеров ложились один на другой, пламя вспыхнуло, и Аня, не моргнув глазом, взяла трубочку и… повторила весь путь. Глоток за глотком, с невозмутимым видом человека, пьющего утренний кофе, она опустошила эту адскую чашу. Поставила пустой бокал на стойку. Легко выдохнула. И улыбнулась.

В баре на секунду воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь шипением кофемашины. Потом немцы разразились сдавленными возгласами на своем гортанном языке, в которых я уловил лишь «Gott im Himmel!» и «Russische Wunder!». Бармен, окончательно сраженный, схватился за голову, а потом расцеловал Аню в обе щеки, что было, пожалуй, опаснее, чем сам коктейль.

Я, чувствуя прилив не только алкогольного, но и мужского гонора, полез за кошельком, мысленно прощаясь с последними купюрами. Но бармен остановил меня властным жестом. – No, no, amici! – воскликнул он, сияя. – Questo è… omaggio della casa! Per la ricetta! – Это заведение угощает! За рецепт!

В этот момент к стойке, привлеченные всеобщим ажиотажем, подтянулись наши подруги-пенсионерки. Signora Боттичелли, с видом верховного главнокомандующего, оценила ситуацию: пьяных и восхищенных немцев, сияющего бармена и два пустых гигантских бокала. – Ma che succede qui? – спросила она, подбоченясь. – Cos’è questo fuoco? Ее подруга, птицеподобная Энрика, с любопытством потрогала теплый бокал. – È bevanda russa? – Это русский напиток? – Sì, sì! – закивал бармен, счастливый, как ребенок. – B-52! Fuoco! Boom! – Per noi anche! – скомандовала signora Боттичелли. – Ma… – она мудро прищурилась и сложила пальцы, показывая нечто размером с наперсток, – …in piccoli bicchierini! Non siamo pazzi come questi ragazzi! – Но… в маленькие рюмочки! Мы не сумасшедшие, как эти ребята!

Бармен, на седьмом небе от счастья, ведь пошел настоящий бизнес, тут же бросился выполнять заказ, доставая из-под стойки стопки для шотов. Мы же, закончив свою миссию культурных атташе по крепким напиткам, решили не мешать итальянскому экономическому чуду.

Вышли в объятия тумана, оставив за спиной шум, свет и финансовые тревоги. Идти было жутковато и невероятно весело. Мы шли, держась за руки, по абсолютно пустой, залитой молочным светом фонарей улице, не видя ничего дальше вытянутой руки. Этот туман был теперь нашим союзником, нашим личным, таинственным пространством, где таяли все мысли о завтрашнем дне. Через положенное время впереди, как спасшийся корабль-призрак, замаячил тусклый желтый свет и невнятные звуки итальянского рока. «Bar Sport» оказался той самой настоящей, не приукрашенной для туристов забегаловкой – липкие столики, громкий телевизор с футболом, сладкий запах жареного масла, хмельной дух пива и, о чудо, два стола для пула с потертым, истерзанным сукном.

Заказали два огромных, сочных бургера с ломтями бекона и горой хрустящей картошки фри. Мы играли, смеялись, проигрывали и выигрывали, и этот простой, дешевый уют был слаще любого коктейля. Мы были здесь одни, словно последние люди на прелестной, немного потрепанной земле, нашедшие свой маленький, perfect мирок.

В отеле нас застала картина сюрреалистическая: Все так же гомонили тетушки, сиял бармен, но наши немцы… Они сидели, склонившись над стойкой, в полном и безоговорочном поражении. Перед ними красовались пустые гигантские бокалы – немые свидетели их падения. Увидев нас, бармен поднял сжатый кулак, и его глаза, теперь цвета темного меда, блестели от восторга. Он торжественно, на весь бар, провозгласил: