Роман Алексеев – Живая, мертвая, соленая, – в банках и ведрах. повести и рассказы (страница 1)

Роман Алексеев

Живая, мертвая, соленая, – в банках и ведрах. повести и рассказы

Вступление

Дорогой мой читатель, или, если угодно, соучастник!

Перед тобой – не просто книга набитая рассказами. Это своего рода лабораторный журнал алхимика, который вместо философского камня пытался синтезировать нечто куда более ценное: настроение. Да-да, то самое, что пахнет старыми книгами, внезапными дождями и кофе в три часа ночи.

Я, если честно, сам не совсем уверен, что у меня вышло. Получился этакий коктейль из чернил и безумия, пародий стиля мастеров мировой литературы, где каждая история – попытка примерить чужой голос, как перчатку. Одни сидят впору, другие болтаются, третьи вдруг начинают шептать собственные тайны. Я прошелся по лезвию бритвы между болезненной гениальностью доноров и ересью их адептов, и, признаться, немного измазался. Но так ведь интереснее, правда?

Все персонажи и события здесь – чистейшей воды вымысел, даже если порой кажется, будто ты уже где-то видел этот переулок или слышал этот смех. Совпадения? Случайны, как падение кота с седьмого этажа прямо в тарелку оливье. Догмы? Синтетические, как искусственная ёлка.

О да, кое-где придется прищуриться и сделать вид, что тебе уже есть восемнадцать.

Извини заранее – без некоторых сцен история теряла бы вкус, как суп без соли.

Так что открой эту дверь. Вдохни поглубже. И помни: самое страшное, что может случиться – это то, что ты получишь удовольствие. В путь!

Лидо ди Езоло

Самолет швыряло из стороны в сторону, будто он был не железной птицей, а скорлупкой в супе из облаков. За иллюминатором плыла бесконечная белая вата, и мне уже казалось, что мы не летим в Италию, а просто застряли в каком-то лимбе для транзитных пассажиров, обреченных вечно слушать гул двигателей и тихие вздохи Ани. Аня – рыжая, с рассыпанными по переносице и щекам веснушками, будто кто-то щедрой рукой тряхнул над ней кисть с золотой краской. И глаза… Глаза цвета бледного ноябрьского неба, ясные и немного отстраненные, будто она всегда видела что-то помимо очевидного – душу вещей, их тихую, скрытую от всех жизнь. Она прижалась лбом к холодному, слегка вибрирующему стеклу и молчала.

Я – тогда еще худой, как голодный воробей в межсезонье, черноволосый парень с вечно чуть взъерошенным видом и парой лишних нервов, встроенных производителем в качестве опции. Бедно богатый, а может, богато бедный – вот такая шутка с самоиронией, где на банковском счету порой гуляет ветер, зато в кармане души вечно звенят какие-то неразменные, дурацкие надежды. Мы оба молчали, предвкушая не палящее солнце и шумные толпы, а нечто иное, еще не понятое, обещанное нам этим странным межсезоньем. Мы оба молчали, предвкушая не палящее солнце и шумные толпы, а нечто иное, еще не понятое, обещанное нам этим странным межсезоньем.

Это «иное» встретило нас на выезде из аэропорта Марко Поло плотным, молочным, настырным туманом. Он был не просто погодным явлением, он был субстанцией, живым существом. Забирался под одежду, цеплялся за ресницы, стирал границы между небом, морем и землей, превращая мир в белую акварельную размытость. Такси до Лидо ди Езоло было похоже на погружение в белую бездну. Из реальности осталось только пятно мокрого асфальта перед капотом и призрачные силуэты кипарисов, проступавшие из небытия на мгновение, чтобы тут же растаять, как воспоминания.

Наш отель, «Адриатико», был большим, сонным каменным зверем, впавшим в зимнюю спячку. Сначала мы его даже не признали. Таксист остановился у какой-то невзрачной двери в длинной стене, ткнул в нее пальцем, выкрикнул что-то вроде «Это!», выгрузил чемоданы и умчался прочь в молочную мглу, оставив нас наедине с багажом и ощущением полной заброшенности. Дверь была обычной, подъездной, ничто не напоминало о гостеприимстве. Мы вошли внутрь.

Он пах остывшим центральным отоплением, воском для паркета и легкой, едва уловимой затхлостью – запахом закрытых на замок комнат и забытых веранд. За маленькой конторкой дремала, навалившись на стул, пожилая синьора с лицом, хранящим отпечаток тысяч неразрешимых проблем. Мы кашлянули. Она подняла на нас глаза, в которых не было ни капли интереса. «Буонджорно,» – пробормотали мы, протягивая распечатанные ваучеры. Она взяла их, надела очки на кончик носа, посмотрела и с тем же видом вечного разочарования покачала головой. «Но?… но отель!?… Адриатико?» – попытался я. «Сì, Адриатико,» – кивнула она и снова ткнула пальцем в наши бумаги. – «Ма нон ч’э. Нон ц’э». Их нет. Не понимаю.

Начался тот самый фарс, знакомый, наверное, всем, кто путешествовал без гида. Мы показывали пальцем на свои фамилии в паспортах, тыкали в распечатки, она разводила руками и сыпала быстрой, как из пулемета, речью, где я улавливал лишь «проблема» и «деньги». Синьора достала какой-то журнал и стала что-то искать, безрезультатно. Аня, разгоряченная спором, от которого становилось жарко даже в этом промозглом холле, в сердцах перелистнула страницу гостевой книги. И там, на следующем развороте, будто спрятанные самой судьбой, оказались наши имена, аккуратно вписанные, недельной давности. Бабушка-консьерж сделала гримасу, в которой смешались досада, облегчение и легкое презрение к собственной невнимательности. Инцидент был исчерпан. Звонить в Москву туроператору с криками «Нас не заселяют!» не пришлось.

Мы забросили чемоданы в номер и вышли на балкон. Нас окутало. Туман был настолько густым, что можно было поверить: за его белой стеной мира больше нет, есть только наш балкон, одиноко парящий в нигде.

– Красиво, – прошептала Аня, и в ее голосе не было иронии. – Как будто мы на краю света. Или в самом его начале.

Наутро мы пошли на пляж. Это было сюрреалистическое зрелище, под стать всему вокруг. Километры пустого, влажного, желтого песка, упирающиеся в абсолютную молочную стену. Шум прибоя – глухой, мощный, безымянный – доносился откуда-то из этой белизны, словно за пеленой скрывался великан, равнодушно переворачивающий каменные страницы. Аня, присев на корточки, тут же принялась собирать ракушки – крошечные, идеальной формы, белые вееры и темно-серые камушки, отполированные водой до бархатистой, нежной гладкости.

– Это чтобы увести кусочек этого НИОТКУДА с собой, – сказала она, засовывая сокровища в карман джинсов, и ее пальцы были холодными и влажными от песка. – Каждый камень здесь похож на застывшую каплю времени.

Меня же манило море – этот невидимый, еле слышно урчащий великан. Я снял кроссовки, потом разделся, поеживаясь ступил босыми ногами на холодный, плотный песок и пошел на звук. Вода оказалась не просто холодной. Она была ледяной, обжигающей, жидким азотом. Каждый сантиметр погружения был маленьким подвигом против здравого смысла. Войдя по пояс, я с глупой, чисто мужской решимостью, рванулся с разбегу и нырнул. Это было похоже на удар тысячей ледяных игл по всему телу одновременно. Выскочил обратно с воплем, мгновенно обмякший и побелевший. Аня хохотала на берегу, а ее рыжие волосы были единственным ярким пятном во всем этом серо-белом, безразличном великолепии.

Очарование. Мир сжимался до размеров нашего номера и гулкой тишины за окном. Спасались мы только в баре отеля. И вот однажды его захватили. Легион итальянских пенсионерок, шумных, как птичий базар, жестикулирующих так, что воздух свистел, рассекаемый руками. Мы сидели в углу, и наблюдали за этим жизненным вихрем, за этим шумным, теплым, человеческим муравейником. Гул стоял невообразимый, и постепенно наш слух начал выхватывать отдельные обрывки страстей, кипящих за соседними столиками.

За одним, самым шумным, восседала дама монументального телосложения, с густыми, седыми волосами, убранными в строгий пучок, и волевым подбородком, говорившим о том, что она привыкла командовать. Она стучала пальцем по столешнице, обращаясь к худенькой, птицеподобной женщине в очках с толстыми линзами: – …e il sindacato di Madrid non può pagare per tutto! – гремел ее голос. – Hanno detto: «Sii moderata!» Moderata! – она фыркнула так, что задрожали стекляшки на соседнем столике. – А профсоюз в Мадриде не может за все платить! Говорят: «Будьте умеренны!» Умеренны!

Птицеподобная женщина, Энрика, вся съежилась и защебетала, разводя тонкими ручками: – Ma mia figlia, Луиза… suo marito, quel maledetto… – ее голос дрогнул, и она смахнула невидимую слезу. – Credo che a volte la colpisca… – Я думаю, он ее иногда бьет… – И на работе у него проблемы, возможно, его уволят. Che disastro!

Третья, энергичная женщина с лицом, исчерченным морщинами-лучиками от постоянной улыбки, по имени Эскурсион (все звали ее так за любовь к организованным поездкам), пыталась всех перекричать, выкладывая на стол буклеты: – Domani! Venezia! – заявляла она, стуча ладонью по изображению gondola. – Il viaggio in gondola costa solo dodici euro all’ora! Solo! – Поездка на гондоле стоит всего двенадцать евро в час! Всего! – Профсоюз дает скидку!

Их разговор представлял собой причудливую смесь глобальных проблем и мелких бытовых драм, приправленную щедрой порцией жестов и эмоций. В какой-то момент дама с волевым подбородком, которую звали signora Боттичелли (не без иронии, как я потом узнал), заметила наш с Аней заинтересованный взгляд. Она смягчила свой грозный вид, улыбнулась и, кивнув в нашу сторону, сказала своим подругам: – Guarda che coppia carina… così giovane. Che tenerezza. – Посмотрите, какая милая пара… такая молодая. Какая нежность.