Роман Алексеев – Живая, мертвая, соленая, – в банках и ведрах. повести и рассказы (страница 4)

Вот тут-то и проснулся мой внутренний Наблюдатель, тот самый, что сдобрен мудростью веков, он уселся у меня на плече, приняв вид маленького, покрытого инеем демона с блокнотом.

«Интересная ситуация, – прошептал он ледяным голоском. – Два представителя рода человеческого, очевидно, в недавнем прошлом предававшихся дикарским ритуалам поклонения алкогольным божествам, оказались в искусственном водоеме в состоянии, максимально приближенном к первозданному. Обрати внимание на его руку. Она лежит так, будто только что отдернулась от чего-то очень приятного. Или очень дорогого. Вопрос на засыпку: а что, собственно, было до момента отключки?»

Память услужливо подкинула обрывки: музыка, смех, виски, темнота сада, огни бассейна, чей-то громкий тост… и его смех. Глубокий, заразительный. Я его… вроде бы знала? Или мне это показалось?

А тело тем временем жило своей жизнью. Вода, эта великая соучастница всех грехов, ласкала кожу, смывая остатки стыда и благоразумия. Тепло разливалось по жилам, и я почувствовала непреодолимое, иррациональное желание. Не желание, даже. Потребность. Осязать. Убедиться, что он настоящий. Что это не галлюцинация, порожденная коктейлем из текилы и дешевого вина.

Я медленно, как амеба, двинулась по воде. Рука сама потянулась к нему. Не к чему-то конкретно, нет. Просто… погладить мокрую кожу плеча. Проверить фактуру. Научный интерес, не более.

Кончики пальцев коснулись его тела. Оно было твердым и обжигающе горячим на контрасте с прохладной водой. Он снова пошевелился, и на сей раз его веки дрогнули. Из-под них блеснул зеленый, чуть затуманенный сном глаз. Он уставился на меня без понимания, потом на мою руку на своем плече, потом снова на меня.

– М? – произнес он. Это был не вопрос, а скорее звук, который издает медведь, которого разбудили в середине зимы.

Внутренний Наблюдатель фыркнул: «Великолепно! Цивилизация достигла таких высот, а главный инструмент коммуникации между полами все тот же: первобытное мычание».

– Привет, – выдавила я, и мой голос прозвучал как скрип ржавой двери в заброшенном сарае. – Неплохо устроились.

Он проморгался, пытаясь собрать в кучу расползающиеся ошметки сознания. Его взгляд прошелся по моим мокрым волосам, лифчику, задержался на моих губах.

– Ты… – начал он и кашлянул. – Мы… это…

– В бассейне, – кивнула я с дурацкой ухмылкой. – Судя по всему, не одни.

Моя рука, совершенно отбившаяся от власти мозга, решила продолжить исследование. Пальцы поползли по его ключице, к основанию шеи. Он замер, наблюдая за этим путешествием, как кролик перед удавом. В его глазах читалась попытка что-то вспомнить, сложить два и два, но похмелье явно ставило палки в колеса арифметике.

А потом во мне проснулся не Наблюдатель, а нечто иное. Нечто наглое, ироничное и голодное, эта сущность взяла под контроль мой речевой аппарат.

– Знаешь, – сказала я, и мой голос внезапно стал низким и томным, каким у меня не бывает даже в трезвом состоянии. – Мне кажется, мы пропустили самую интересную часть вечера. Непорядок. Надо срочно исправить.

И, не дав ему опомниться, я двинулась к нему, прижалась губами к его губам. Они были солеными от воды и потрескавшимися, но на удивление отзывчивыми. Он сначала обомлел, застыл на секунду, а потом… о ужас… ответил. Его руки, до этого бесцельно болтавшиеся в воде, поднялись и обхватили мою спину, притягивая ближе.

В голове зазвенели все тревожные колокола, которые только могли звенеть в моем похмельном состоянии. «Стой! Стой! Ты же не знаешь, кто это! Это же… это же может быть кто угодно! Маньяк! Банкир! Веган!» Но было поздно. Тело уже приняло решение, разум отправился в отставку. Вода булькала вокруг нас, солнце слепило глаза, пахло хлоркой, мужской кожей и безумием.

Я уже практически поверила, что мы сейчас устроим тут самое эпичное и нелепое примирение с утренней зарей в истории этого бассейна, как вдруг…

– БОЖЕ МОЙ, ВЫ ЧТО ЭТО ТВОРИТЕ?!

Голос прозвучал с такой силой, что, казалось, вода в бассейне вскипела. Он был высоким, пронзительным и до боли знакомым. Мы оторвались друг от друга, как два школьника, застуканные за курением за гаражами.

На мраморном полу у бассейна, зажав в руках два бокала с мутной жидкостью, похожей на рассол, стояла Хорико. Моя лучшая подруга. Хозяйка этого самого дома. Ее лицо было белее мрамора, на который она смотрела, а глаза представляли собой два огромных, переполненных ужасом и гневом озера.

Я попыталась изобразить невинную улыбку, которая вышла скорее идиотской.

– Приветики! Мы это… охлаждались.

– Я ВИЖУ, КАК ВЫ «ОХЛАЖДАЛИСЬ»! – взревела она, и бокалы в ее руках задрожали, расплескивая содержимое. – С МОИМ *** ! НА МОИХ ГЛАЗАХ! В МОЕМ БАССЕЙНЕ!

Время замедлилось. Слова «с моим ***» повисли в воздухе тяжелыми, свинцовыми гирями. Я медленно, очень медленно перевела взгляд на мужчину рядом со мной. Зеленые глаза теперь смотрели на меня уже не с похмельным туманом, а с нарастающим, леденящим душу осознанием. На Хорико. На меня. Снова на Хорико.

– *** ? – выдавила я, – это прозвучало как приговор.

Он, как метко выразилась она, *** моей лучшей подруги, кивнул, точнее, его голова беспомощно дернулась. Он пытался прикрыться руками, что в данной ситуации выглядело до неприличия комично.

Мир, который только что был ареной страсти и абсурда, рухнул, превратившись в тесную, душную клетку позора. Внутренний Наблюдатель покатился со моего плеча со смеху и утонул в бассейне, пуская пузыри.

Последовала пауза, в течение которой можно было бы написать небольшой роман о человеческой глупости.

– Я… я не знала… – начала я беспомощно.

– ОЧЕВИДНО! – рявкнула Хорико. – Ты вообще что-нибудь знаешь? Кроме как лапать чужих *** в чужих бассейнах?!

– Хорико, дорогая, я… – попытался вставить он, вылезая на бортик и стараясь сохранить остатки достоинства.

– МОЛЧАТЬ! – обернулась она к нему, и он попятился, как будто ее слова были физическим ударом. – Ты! Хорош! Не можешь вспомнить, с кем живешь, так хоть посмотри сейчас на меня!

Он беспомощно посмотрел на Хорико, которая вошла в раж и стояла широко расставив ноги.

Ссора разразилась со скоростью урагана. Она сыпала обвинениями, как из дождевой тучи, ее голос вибрировал от ярости и обиды. Я пыталась вставить слово оправдания, но это было похоже на попытку заткнуть пробкой извергающийся вулкан. Он же просто стоял, мокрый, голый и жалкий, олицетворение полного краха маскулинности.

А потом что-то щелкнуло. Хорико сказала что-то особенно едкое про мою безалаберность, я парировала что-то про ее вечную привычку все контролировать, мы посмотрели друг на друга… и вдруг обе замолчали. Гнев, как странная субстанция, испарился так же быстро, как и появился, оставив после себя лишь щемящее чувство нелепости происходящего.

– Посмотри на нас, – тихо сказала я. – Мы кричим друг на друга из-за этого… этого мокрого Пусечки.

*** обиженно хмыкнул, но промолчал.

Хорико посмотрела на него, на меня, на два бокала в своих руках. И вдруг ее губы дрогнули. Из ее горла вырвался странный звук, нечто среднее между всхлипом и смешком. Я не выдержала и фыркнула. Через секунду мы уже обе хохотали, как сумасшедшие, давясь слезами и придерживая животы. Мы смеялись над ситуацией, над своим похмельем, над голым и несчастным , над абсурдностью бытия, которое способно подкинуть такой сюрприз.

– Вон, – сказала Хорико, уже просто указывая пальцем на дверь, не в силах вымолвить больше ни слова от смеха. – Марш в душ. Оденься. И исчезни с моего горизонта. На месяц. Минимум.

Он, не говоря ни слова, подобно пристыженной собаке, подобрал с лежака какие-то штаны и поспешно ретировался, прижимая мокрую одежду к груди.

Дверь за ним закрылась. Мы остались вдвоем. Я все еще стояла по грудь в воде, она – на мраморном полу. Смех постепенно стих, оставив после себя пустоту и усталость.

– Извини, – прошептала я. – Я правда … Я не поняла… И вчера было темно.

– Он вчера был пьян в стельку, как и ты, – вздохнула Хорико, ставя бокалы на стол. Она присела на край бассейна и опустила ноги в воду. – И ты знаешь, что самое идиотское?

– Что?

– Что я принесла вам русский рассол. Два стакана. Для моей лучшей подруги и этому ***.

Мы снова посмотрели друг на друга. И в этот раз не было ни смеха, ни злости. Было что-то другое. Понимание. Глубокое, усталое, взрослое понимание всей этой нелепой комедии.

Она протянула мне руку. Я взяла ее, и она помогла мне выбраться из бассейна. Я стояла рядом с ней, мокрая, в лохмотьях, пахнущая хлоркой и стыдом, но уже не чувствуя того жгучего позора. Мы были двумя дурами, стоящими после потопа, который устроили сами.

И тогда она обняла меня. Крепко-крепко, как обнимают только тех, кто знает все твои самые дурацкие стороны и все равно остается рядом. Ее пальцы впились в мою мокрую спину.

– Никогда так не пугай меня, сволочка, – прошептала она мне в плечо.

– Обещаю, – прошептала я в ответ. – В следующий раз буду домогаться только до своих незнакомцев. Обязательно с паспортом и справкой от Хорико Сан.

Она фыркнула, и мы простояли так еще несколько минут, две мокрые, несчастные, но почему-то очень счастливые дурочки на теплом мраморе у бассейна, в лучах утреннего солнца. Абсурд жизни иногда оборачивается своей самой теплой стороной.