Ролли Лоусон – С чистого листа главы 100-165 (страница 93)

Мы все уставились на почту, Флетчер тоже все прочел, и тишину нарушил только звонок моего сотового. Я раскрыл его и приложил к уху.

– Алло?

– Карл, это Уэйн Гилчрест. Ты никогда не догадаешься, что я сегодня получил по почте!

– Кусок мыла!

– Как ты узнал?!

– У меня то же самое! Я получил три. Записка была? – спросил я.

Послышался шелест бумаги.

– В общих чертах там сказано, чтобы я голосовал против импичмента. Ты как-то причастен к этому?

– Понятия не имел.

Уэйн сказал:

– Я сделаю пару звонков. Тебе бы тоже стоило.

Я согласно забурчал, и осмотрелся в помещении. Флетчер Дональдсон спросил:

– Господин конгрессмен, я могу получить от вас какое-нибудь заявление?

Я не знал, что сказать, но меня выручила Шерил.

– Так избиратели говорят, что хотят отмены импичмента, и они хотят, чтобы вместо этого Конгресс ограничил президента.

– Да, точно, – согласно сказал я.

– Точно, – и Флетчер достал свои ключи от машины. – Всегда интересно поболтать с тобой, Карл. Еще увидимся! – и он ретировался прежде, чем я успел попрощаться.

Я поручил Шерил позвонить в офис в Вашингтоне, чтобы выяснить, присылали ли мыло туда, но ответом было "нет". Это изменилось на следующий день. В пятницу я прилетел в Вашингтон и прочел свежий Sun. У Флетчера уже была статья на странице мнения на тему полученного мной мыла вместе с поручением от большинства из Мэриленда. Часть вчерашнего дня он провел, обзванивая различные местные офисы и выяснял, что происходит. В Вашингтоне вместе с поступившей почтой я получил еще четыре куска мыла, и я позвонил в Вестминстер, и мне сообщили, что пришло еще три. Мне также звонили некоторые коллеги с вопросом:

– Карл, что за чертовщина происходит?!

В те четверг и пятницу это были только струйки. На следующий вторник, восьмого числа, после дня Труда, это уже был целый поток! Сотни кусков мыла направлялись в Капитолий, и все с приписками, чтобы мы мыли руки и забыли про импичмент, или чтобы мы работали над решением проблем, или перестали ссориться. Их смысл был предельно понятен. Идея импичмента была далеко не такой популярной, какой ее считал Ньют. К концу недели один из смекалистых молодых сотрудников у Демократа выставил мусорное ведро в коридоре с табличкой «Только для мыла», и названием приюта для бездомных в Вашингтоне. Все это мыло было бы отправлено на благотворительность! Я не знаю, сколько там было бездомных, но они наверняка стали самыми вымытыми в стране! Нам прислали кучу мыла!

Джерри Фергюсон ухитрился записать меня на передачу «На неделе с Дэвидом Бринкли» на воскресенье. Это был мой последний шанс публично высказаться против импичмента перед голосованием в грядущий вторник. Темой дня стало «Мыльное Восстание», названное так Флетчером Дональдсоном в личной статье, которая разошлась по всей стране. Бринкли не стал запариваться и ставить меня против Демократа; его вторым гостем был лидер большинства Дик Арми, один из моих предполагаемых начальников, против которых я «восстал».

Основные аргументы опишу ниже по порядку:

Арми:

– Это все очень просто. Это не вопрос того, изменял ли президент Клинтон своей жене. Это вопрос того, солгал ли он федеральным следователям. Президент солгал министерству юстиции, а посредством этого – и Конгрессу Соединенных Штатов! Это страна с законами, и никто не стоит выше закона, даже президент!

Я:

– Да, президент солгал. Он солгал Кену Старру, он солгал министерству юстиции, и он солгал Конгрессу. И что важнее – он солгал своей жене и своей дочери. И все же то, о чем он солгал, не имеет никакого отношения к работе его кабинета, и все это только вопрос его личной жизни. Я не оправдываю его. Я только говорю о том, что импичмент был разработан не для таких ситуаций. Это опошляет Конституцию. Этот человек должен представать не перед федеральным судом, а перед судом по бракоразводным делам!

Также прозвучало и несколько вопросов о том, было ли «Мыльное Восстание» своего рода моим захватом власти. Я улыбнулся на это, махнул рукой и повторил свою мантру о том, что Ньют Гингрич мой друг и наставник, и что я горжусь тем, что работаю с ним. Мы хотели достичь одного и того же, просто избрали разную тактику. От этого Арми стал заметно ерзать, согласившись, что Гингрич был весьма высокого мнения обо мне, особенно, когда на него надавили некоторыми заявлениями о том, что слышали о намерение Ньюта меня уничтожить. Я же держал рот на замке.

И наконец, было несколько вопросов, значила ли предлагаемая цензура что-нибудь, от чего я отошел немного в сторону. Она не значила ничего, и я знал это. С другой стороны, это было предложением перемирия для моих коллег-Республиканцев, которые хотели что-нибудь сделать, а не только сместить президента. Еще несколько дней младшие сотрудники Белого Дома намекали, что президент будет готов смириться с ограничениями, если он сможет помогать с составлением. Я пропускал это мимо ушей. Он получит то, что получит, и будет радоваться!

На той неделе я попал на обложку Time. Обложка была разделена, на левой стороне был изображен Ньют, смотрящий влево, а справа был я, смотрящий вправо, а внизу был изображен кусок мыла и заголовок «Восстание!». Я не попал на обложку Newsweek, но туда попал кусок мыла вместе с заголовком «Мыльное Восстание!»

Два дня спустя по статьям для импичмента прошло голосование всей Палаты представителей. Четыре незначительные статьи были отклонены с результатом 257–178. Препятствование расследованию, затрагивающее ложь следователям, проиграл с куда меньшей разницей со счетом 220–215. Самое крупное обвинение Клинтона, а именно лжесвидетельствование, проиграло с разницей в один голос со счетом 218–217.

В Палате поднялась суматоха. Вторая ее волна прошла через несколько мгновений, когда встал Джон Бейнер и выступил за то, чтобы мы провели голосование по статье цензуры. Она уже была подана и все успели ее прочесть, но технически сперва было необходимо, чтобы на ее счет сначала проголосовал судебный комитет. Никто не обратил на это внимания, равно как и на то, что лидеры Демократов спустя рукава попытались сорвать это. Статья по цензуре прошла со счетом 411-24. После этого Джон встретился со мной и мы пожали друг другу руки. Он проголосовал вместе со мной против импичмента по всем шести пунктам, и ухитрился протолкнуть проект цензуры. Это был хороший день для нас обоих.

После этого Ньют попытался скрыться от камер, но ему это не удалось. Он попытался сделать лимонад из этих лимонов судьбы, восхвалив их за щедрость и снисходительность, выбрав для них наказания помягче. Впрочем, сам Билл Клинтон не сказал ничего, и его пресс-секретарь Джо Локхарт просто сообщил, что Клинтон и его советники изучают свои возможные ответы.

Это стало ясно и неприятно очевидно пару недель спустя. Мне позвонили из офиса Дика Арми с запросом присутствовать на собрании в среду тридцатого сентября. Арми был лидером большинства Палаты, второй по важности в Республиканской Партии после самого Гингрича. Дик не был моим большим поклонником, как и Ньют, но он сообщил мне, что Совет Белого Дома запросил о встрече с руководством Палаты и мной, чтобы обсудить формулировку цензуры. Мое участие же было нужно, поскольку я был тем парнем, который предложил и составил статью о цензуре.

Мне было любопытно, чего Клинтон ожидал от цензуры. Все, что это по сути сказало – так это то, что он опозорил свой кабинет и Конгресс. Ему ничего делать и не нужно было. Казалось, что он и не собирался. Также присутствовать нужно было и главам Палаты, Арми и ДеЛэю со стороны Республиканцев, и Дику Гепхардту и Дэйву Бониору со стороны Демократов, и Ньюту как спикеру Палаты. Само собрание проходило в конференц-зале в самом Капитолии.

Собрание началось без одного. Ньют отказался в последнюю минуту, сославшись на внезапную болезнь. Подозреваю, что заболел он от своей неспособности провести импичмент президента, и еще хуже ему стало от того, что нужно было участвовать в собрании вместе со мной. Никто из остальных также не хотел со мной связываться, Республиканцы – потому что Ньют меня недолюбливал, а Демократы – потому что я был Республиканцем. Когда же пришла небольшая группа из Белого Дома, разногласия между нами были очевидными, и приятными для них. Клинтон прислал группу из троих человек, а именно двух прихвостней из кабинета кадрового руководителя и Чака Раффа, советника Белого Дома.

Рафф был единственным, кто считался, и он начал собрание с пятнадцатиминутной белибердой. Проще говоря, мол, статья о цензуре никогда полноценно не покидала судебного комитета, не была правильно направлена в зал Палаты, была не в нужном формате, и так далее, и тому подобное. Конечно же, Белый Дом желал сотрудничать, но посчитала, что будет лучше, если все сделать правильно. Может быть, мы бы могли сделать это более осторожно, не торопиться с процессом и составлением, и позаботиться о том, чтобы все было сделано правильно.

Выражения лиц остальных были разнообразными. Прихвостни сидели, весьма довольные собой. Было очевидно, что тактикой было откладывать, оттягивать и задерживать. Белый Дом хотел отложить дело в долгий ящик, и чтобы все тихо свернулось. Они увернулись от пули с импичментом, и теперь собирались проделать это снова. Большинство конгрессменов сидело с неверящими выражениями и лицами, полными отвращения.