Ролли Лоусон – С чистого листа главы 100-165 (страница 92)

Глава 123. Мыльное Восстание

Сказать, что мое объявление стало шоком – было бы жутким преуменьшением. Думаю, я вызвал бы меньше реакции, если бы поджег фитиль большой бомбы у основания Капитолия! После того, как я закончил со своим выступлением, поднялся дикий рев от репортеров и все они начали выкрикивать какие-то вопросы. Я отказался отвечать и собрался уходить. В это же время в сторонах от них вне досягаемости камер в молчаливом ступоре стояли несколько конгрессменов-Республиканцев и их старшие работники. Вместо того, чтобы увидеть, как я заявляю о своей грядущей отставке из Конгресса (на что меня бы великодушно поблагодарили за мои годы службы) они увидели, как я объявляю войну Ньюту Гингричу. К нему же они и умчались, работники начали прикрывать их от журналистов, которые дружно быть погнались за ними, требуя ответа об их голосах.

Для меня же это было странного рода облегчением. Уже больше года я плясал вокруг Гингрича, начиная с момента, когда я спорил с ним о закрытии правительства. Теперь танцы кончились. Началась война.

Тем же вечером после ужина Мэрилин застала меня сидящим в своем кабинете, я просто смотрел в окно и думал. Она вошла и села ко мне на колени.

– Не против компании? – спросила она.

Я улыбнулся ей:

– Конечно, – и обхватил ее руками.

Мэрилин устроилась поудобнее, и затем сказала:

– Я просто хочу, чтобы ты знал, я очень тобой горжусь. Я знаю, это было тяжело для тебя, но ты прав, а Ньют Гингрич – нет, и я горжусь тем, что ты сказал сегодня.

Я обнял ее и затем ответил:

– Спасибо тебе. Интересно, Цезарь ощущал себя так же, когда перешел Рубикон?

– А?

Я улыбнулся.

– Ты же слышала о том, как Цезарь переходил Рубикон, так?

Мэрилин улыбнулась, пожав плечами:

– Да, но я так и не поняла, что это значило.

Я понимающе кивнул.

– Ааа… ну, это все случилось годы назад, конечно же, но когда Юлий Цезарь решил захватить Рим, существовало правило, что никто из римских генералов не поведет армию в Италию. Границей была небольшая речушка на севере Италии, Рубикон. Впрочем, это больше ручей, чем река. Итак, старика Юлия вызвали в Рим, чтобы он ответил за свои преступления, и ему нужно было оставить армию позади, с дальней стороны реки. Если бы он пошел без них – его отправили бы в тюрьму. А если бы он взял их с собой – это стало бы объявлением гражданской войны.

– И он взял их с собой?

– На это и ссылается выражение. Он взял их с собой. Оно означает, что ты принял решение, от которого уже не отказаться. Все ставки сделаны, и не важно, хорошо это или плохо.

Мэрилин улыбнулась:

– Ну, Цезарь победил. Победишь и ты.

Я фыркнул и криво усмехнулся своей жене.

– Не уверен, что это лучший пример. Против Цезаря выступил Помпей Великий, другой известный генерал, и после пары битв Цезарь преследовал Помпея до Египта, где голова Помпея уже оказалась в корзине.

– Фу!

– Точно! С другой стороны, там Юлий Цезарь встретил Клеопатру. Может, мне стоит обращать внимание на красивых зарубежных королев.

На это я получил тычок локтем в ребро.

– Забудь об этом! – сказала она.

Я хихикнул.

– Ну, в любом случае для Цезаря это тоже добром не кончилось. В конце концов он вернулся в Рим, где друзья убили его в зале Сената. Осталось только надеяться, что меня в скором времени не вызовут в Сенат!

Мэрилин слезла с моих коленей и направилась в сторону кухни.

– Вот и вся политика!

Когда она уходила, я крикнул:

– Эй, а есть что-нибудь в духе костюма Клеопатры?

– Забудь!

Я рассмеялся на это.

Следующие пару дней я начал обзванивать и общаться почти с каждым представителем Республиканцев, с кем только мог. Их было немного. Основное большинство отказалось со мной говорить, хоть никто и не высказал этого прямо. Они просто были недоступны, или у них был другой звонок, или дела. Я поговорил с Уэйном Гилчрестом, который со мной согласился и пообещал проголосовать вместе со мной против импичмента. Я также поговорил и с Джоном Бейнером, который также сказал, что согласен со мной, но отказался помогать как-либо.

Считая голоса по линии партии, на что рассчитывал Ньют – у Республиканцев было было двести двадцать восемь голосов за импичмент против двухсот семи голосов Демократов. Чтобы не проводить импичмент, мне нужно было добыть одиннадцать голосов, чтобы итогом стало двести семнадцать голосов против двухсот восемнадцати. Ну, десять точно, поскольку я сам был этим одиннадцатым.

На самом деле все было куда сложнее. Поскольку актуальные статьи импичмента содержали шесть различных обвинений, было возможно, что мои коллеги могли бы угодить обеим сторонам, проголосовав против одних обвинений, но за остальные. Двумя крупными обвинениями были: лжесвидетельствование и препятствование расследованию. Остальные касались неуважения к Конгрессу и связанные с этим обвинения в препятствовании. Я сразу мог видеть, что некоторые конгрессмены могли проигнорировать последние четыре обвинения, но проголосовать за первые два. Хуже было то, что была и парочка нескольких консервативных Демократов, которые питали такое же отвращение к Клинтону, как и все остальные, которые могли бы занять противоположную сторону! Так что в реальности мне нужно было больше, чем десять голосов.

Моя политическая карьера начинала сливаться в унитаз. Хорошо то, что я все еще был до неприличия богат, так что мне не пришлось бы идти работать лоббистом. Я и в самом деле в один момент задумался об этом, затем фыркнул и расхохотался, и позвонил в Институт Возрождения Америки. Фонд начал подталкивать Республиканских конгрессменов голосовать против импичмента. Потратить немного денег на дело лишним не будет.

В четверг утром случилось нечто, чего я не мог ожидать. Голосование в Палате в качестве главного жюри состоялось бы во вторник пятнадцатого сентября. За два четверга до этого, утром третьего числа я был в офисе в Вестминстере, где я встречался с Шерил и остальными из команды. Посреди утра пришел никто иной, как Флетчер Дональдсон. Он все еще работал на The Baltimore Sun, и теперь был их главным политическим корреспондентом, и у него были и авторские статьи и колонка с личным мнением, что уже походило на синдицирование. Он не обратил никакого внимания на протестующую девушку-интерна, которая пыталась загородить распахнутую дверь в мой кабинет, и просунул туда голову.

– Карл, не хочешь отозвать свою овчарку?

Я фыркнул и поманил его рукой.

– Флетчер, ты груб, неотесан и социально неприемлем!

– Моя мать бы с тобой согласилась. Давай поговорим.

Я закатил глаза и сказал:

– У меня точно есть планы. Дай я позвоню и назначу! – и я взял свой телефон и изобразил, будто говорю по телефону.

Флетчер проигнорировал и это, и уселся в напротив меня. Он откинулся на спину в своем кресле и закинул ноги на мой стол.

– Карл, не хочешь рассказать мне о вашей грызне с Ньютом, и как ты намерен победить?

Я откинулся в своем кресле и тоже закинул свои ноги на стол. Насколько вообще возможно для политика иметь друзей в СМИ, Флетчер был другом. С ним мы однозначно были на "ты".

– Флетчер, я понятия не имею, о чем ты! Ньют Гингрич мой друг и наставник, и он заслужил уважения и моего, и своих коллег и с Республиканской и с Демократической сторон.

– Карл, зуб даю, что ты неделю отрабатывал эту реплику. Да и детям своим ты то же рассказывал о четвертаках под их подушкой, что они от зубной феи.

Мы обменивались колкостями еще минут десять, Флетчер все пытался разузнать от меня что-нибудь о том, как я собираюсь противостоять Ньюту, а я же доказывал свою невиновность. Затем Кэрри, молодой интерн, которая пыталась не впустить Флетчера в мой кабинет, появилась в дверях со встревоженным выражением.

– Ээм, господин конгрессмен, вам нужно это увидеть.

Я приподнял бровь:

– Я выйду через пару минут, Кэрри.

– Ээ, сэр? Вам действительно нужно на это взглянуть.

Я бросил взгляд на Флетчера, и пожал плечами. Затем я встал и добрался до двери вперед него.

– Кэрри, держи его тут и не выпускай.

Бедная девушка честно пыталась оставаться между Флетчером и дверным проемом, он рванулся вправо и обошел ее слева. Кэрри засеменила за нами, выглядя более чем взволнованно. Я застал большую часть команды, уставившуюся на почтовый ящик, пластиковый ящик, который почтовая служба приносила каждый день вместе с почтой в офис.

– Ну и? – спросил я.

Шерил указала на большой бесформенный сверток, и на два других таких же. Один был уже вскрыт.

– Посмотрите, – сказала она, указывая на стол, где он лежал. На столе лежал небольшой кусок мыла, размера и типа, который обычно бывает в отельных ванных, все еще в обертке. – Это было в свертке вместе с этой запиской, – и она передала ее мне.

Я развернул ее. Это была простенькая записка, написанная на обычной бумаге. «Хорошо мойте руки, и голосуйте против импичмента». Это было подписано «Элли Хайнс». Обратным адресом на свертке было указано «Э. Хайнс» в Аркадии.

Пока я читал это странное послание, Шерил вскрыла второй сверток, и вытряхнула оттуда второй кусок мыла с похожим посланием. Я взял его и положил на первую записку, которую Флетчер схватил прежде, чем я успел его остановить. Третий сверток побольше содержал третий кусок мыла, немного раздавленный в свертке, и сообщение, чтобы я голосовал против импичмента.