Ролли Лоусон – С чистого листа главы 100-165 (страница 270)

– Эта фотография просто должна была показать курдам, что президент Бакмэн морально был с ними, но, или из-за трудностей перевода, или же распалившейся надежды курдов, которые столкнулись с врагом, который хотел их геноцида, это стало гораздо большим! Буквально за считанные дни по войскам "Пешмерги" распространился миф об американском президенте, который отправил в Курдистан свою личную армию десантников, солдат, которые никогда не отступали и не проигрывали. Оказавшиеся в трудном положении курды не говорили ни о чем другом.

Здесь, в долине Зоя, солдатам 82-й Воздушной части пришлось оправдывать свою репутацию, которая была за гранью всего. Меня попросили не сообщать имён этих солдат, их отряда или их обозначений, но это был батальон десантников, которые были отправлены в эту долину, чтобы попытаться сдержать наступление бронетехники, пока высаживались оставшиеся члены дивизии и они смогли бы собраться. Их отправили только для того, чтобы они выиграли время, и затем ожидалось, что они, отбиваясь, отступят.

Когда туда прибыл этот батальон солдат, они смогли выстроить линию обороны, и затем подверглись атаке со стороны Республиканской Гвардии. Проигрывая в количестве втрое, и стоя против танков и бронетранспортеров, они сражались в этой отчаянной битве при поддержке курдских "Пешмерга". Один капитан, осознав, что они не смогут отступить, сказал своим солдатам, что они должны "Стоять насмерть", а сержант выразил это более поэтично. Он сказал своим войскам, что их ранг в аду зависел от того, сколько врагов они забрали туда с собой, так что им нужно было забрать как можно больше. К сожалению, и этот капитан, и этот сержант – теперь в числе потерь. Цена, которую заплатили эти люди, была высока. Один из четырёх прибывших сюда солдат либо погиб, либо ранен, но они удержали свои позиции и Республиканской Гвардии пришлось отступить.

На курдском языке "Пешмерга" означает "воин, стоящий лицом к лицу со смертью". Я спросил у группы солдат "Пешмерга", что они думали об американских десантниках. Они переглянулись, после чего улыбнулись и кивнули. Один из них ответил: "Они – Пешмерга. Это воины, стоящие лицом к лицу со смертью".

Ричард Энгель, из долины Зоя в Республике Курдистан для "NВС-Ньюс".

Мэрилин воскликнула:

– Вау! Ты об этом знал? – после чего она посмотрела на меня.

– Дорогой! Что стряслось?

Я сидел в своем кресле-качалке, и по моему лицу текли слезы, когда я в ужасе слушал этот репортаж. Я ничего не смог изменить?! Я убил Джорджа Буша и три тысячи двести невинных людей, чтобы стать президентом и привнести немного мира и здравомыслия в Белый Дом, и тем самым заглушить беспрестанный гул барабанов войны. Это все было бессмысленно!

Вот я, всего лишь отодвинувший неотвратимое, оказавшись в войне, которой никогда не хотел. Теперь же мои люди умирали из-за того, что они были моей "личной армией десантников, которые никогда не отступали и не проигрывали!" На какой круг Ада я уже опустился? И знаете, что было самым нелепым и ужасающим? Эта новая "слава" побудила бы подростков выстраиваться в очередь на пунктах приема новобранцев по всей стране, который горячо бы желали заменить десантников, которых я убил.

– Карл, что стряслось?

Я издал нечленораздельный стон и швырнул свой бокал через всю комнату, он ударился о книжную полку и, не разбившись, упал на ковер. Я поднялся и подошёл к бару, где стояла бутылка "Саnаdiаn Мist", и налил себе крепкую дозу виски. Я залпом выпил все это, но легче не стало, и я смел все в сторону. Ко мне подошла Мэрилин и, вцепившись, обхватила меня руками:

– Карл, что не так? Что стряслось?!

Я хотел оттолкнуть ее, но она крепко в меня вцепилась.

– Я не хотел этого! Никогда не хотел ничего подобного! Я не хочу, чтобы из-за меня погибали люди! Почему же вышло, что я стольких убил?! – я высвободился из ее рук, схватил ещё один стакан и наполнил его виски. Затем я немного отпил и попытался вспомнить какую-нибудь хорошую цитату о выпивке, но на ум ничего не приходило.

Мэрилин, севшая рядом со мной, была напугана, но она не пыталась меня остановить. Я никогда не бил жену. Я никогда не бил женщин вообще. Но если бы она попыталась заставить меня перестать пить, я бы, наверное, ее ударил. Я так и сидел у бара и выпивал эту бутылку виски.

Я просто хотел прекратить эти убийства. Скольких американцев я уже убил? Сколько тысяч американцев погибло из-за того, что я решил, что они должны умереть? Сколько американских семей я разрушил? Мне было плевать на другие страны. У них были свои лидеры, которые могли о них думать. Я только заботился об американцах, которых я убил за эти годы. Сколько их было? Сколько отцов, матерей, сыновей или дочерей?

На следующее утро я проснулся поздно в кресле-качалке в гостиной, рядом со мной сидела Мэрилин. Моя голова слегка побаливала, но хуже было ощущение, будто в моем рту промаркирована целая армия. Мои язык и зубы казались отекшими и мягкими. Я не смог припомнить последнего раза, когда допивался до похмелья, но это наверняка было в колледже. С годами похмелье лучше не становится. Я взглянул на Мэрилин, и она с любопытством посмотрела на меня.

– Поговорить хочешь? – спросила она.

– Хочу душ принять, – ответил я.

– Без выпивки сможешь?

Я попытался бросить на нее презрительный взгляд, но не думаю, что у меня получилось.

– Никогда не понимал этой идеи с опохмелкой, – и я попытался выбраться из кресла, для чего мне понадобилось пару раз покачнуться в нем, чтобы набрать нужный качающий момент.

– Я становлюсь чертовски стар для этого дерьма.

– Будет лучше, если не спать в кресле, – ответила она.

Я снова взглянул на нее и затем направился в сторону ванной.

– Который час?

– Я позвонила вниз и сказала, что тебе нехорошо, но что ты наверняка будешь к обеду.

– Ага.

В ванной, пока я чистил зубы и проглотил почти полбутылки таблеток от головной боли, я взглянул на себя в зеркало. Я надеялся, что у меня на тот день не назначено никаких фотосъёмок, потому что мои глаза были настолько красными, что потребовалась бы коррекция. Затем я принял долгий душ, побрился, оделся, и выпил ещё пару таблеток. К тому времени, как я оделся, я уже почти чувствовал себя человеком, по крайней мере, не считая красных глаз.

Мэрилин ждала меня в гостиной.

– Лучше?

– Ага.

– Я больше никогда не хочу тебя таким видеть, Карл. Меня пугает видеть тебя таким.

Я кивнул:

– Я знаю. Прости за это. Иногда… – я не смог закончить фразы. Я продолжал думать о всех людях, которые погибли за меня.

– Карл, ты не убивал этих людей. Это Саддам Хуссейн убил их, а не ты! – сказала она мне.

– Ты не понимаешь. Это я отправил их туда, мою непобедимую личную армию.

– Чушь собачья! Это такой бред, и ты это знаешь! Они умирали не за тебя! Они умирали друг за друга! Ты же сказал мне это однажды, помнишь? Когда ты был в армии, я спросила тебя, погиб бы ты во имя флага, и ты сказал, что никто не умирал во имя флага. Все умирали за друзей рядом с ними. Так что не неси бред!

– Ты не…

– Не понимаю? Я понимаю достаточно! Я знаю тебя, Карл Бакмэн! Я знаю тебя лучше, чем ты сам! Если бы ты сам был на поле боя, то все эти вещи говорил и делал бы ты сам. Это тебя не касается! Не отнимай этого у этих людей! – яростно выпалила она.

Я пожал плечами. После этого я обнял ее и пробубнил какое-то извинение, после чего спустился вниз в свой кабинет. Несколько человек спросило меня, стало ли мне лучше, а если кто и заметил мои красные глаза, то они промолчали об этом.

В тот день я целенаправленно уходил от разговоров о курдской войне с кем-либо, и в тот вечер держался подальше от командного пункта. Мне не нужно было злить Мэрилин ещё больше. Я отодвинул все это на второй план на пару дней, пока на фронт прибывало все больше отрядов, и иракцам наносилось все больше ущерба.

К концу второй недели иракцы начали отправлять посланников в Швейцарию и оттуда в Саудовскую Аравию. Хуссейн мог остановиться, если бы мы покинули земли Ирака и дали ему поговорить с курдами. Когда Конди Райс сообщила об этом, в кабинете было несколько человек, и все дружно почесали затылки. Джон МакКейн уже вернулся в страну и сказал пару слов.

– Давайте скажу прямо. Они хотят, чтобы мы ушли, и они могли объявить о своей победе?

Она бросила послание на стол и ответила:

– Именно.

– Он сумасшедший!

Конди взглянула на меня, и я просто добавил:

– Как он и сказал.

Она криво усмехнулась и пожала плечами:

– Если бы я это не передала, то бы не выполнила свою работу.

– Почему бы нам не ответить, что мы отправимся домой, если иракцы желают принести нам голову Саддама Хуссейна в коробке? – с этими словами я взглянул на генерала Пэйса.

– Мы можем разбросать листовки над Ираком?

Он улыбнулся:

– Да. Мы можем также просто сообщить об этом по радио и телевидению.

– Ладно, все равно. Почему бы нам так и не сделать? Если мы этого уже не сделали, то давайте назначим за его голову награду. Мы прекратим сразу же, как только ее нам направят. Остальное они могут оставить себе.

– Вы же в самом деле не хотите получить его голову, так ведь, мистер президент? – спросила Конди.

В ответ я ухмыльнулся:

– Конечно, почему бы и нет? Мы можем насадить ее на пику перед главными воротами, и провести рядом дипломатов. Может быть, они поймут посыл, – она ужаснулась от этой мысли.