Рокиа – Опьяненная любовью (страница 62)

Подхожу к нему ближе:

— О чем ты говоришь? — повышаю я голос.

Он прикладывает указательный палец к губам, приказывая мне замолчать.

— О правде, Лавиния. — Серьезное выражение лица не оставляет места для сомнений. — Я привез тебя сюда, зная, что ты никогда не сможешь вернуться домой. Никогда.

И внутри меня словно кто-то выключает рубильник, вызывая непоправимое короткое замыкание. Это уничтожает меня. Чем дольше я смотрю на него, тем меньше узнаю. Безликая, холодная маска, которую он носит с пугающим мастерством. Во рту остается лишь горький вкус, а лицо заливают слезы.

— Я не вовремя? — звук голоса Анны доносится до меня как далекое эхо, и это последнее, в чем я сейчас нуждаюсь.

Артур никак не реагирует на мое отчаяние. Он поворачивается к Анне:

— Нет, она уже уходила.

Не дожидаясь, пока он добавит что-то еще, разворачиваюсь и бегу от него как можно дальше. Сбегаю по лестнице, даже не глядя перед собой, пару раз спотыкаюсь и врезаюсь в придворную девушку, которая испуганно на меня смотрит. Мне плевать на всё.

Мой мозг отключен, звуки вокруг затихают, пока не исчезают совсем, и единственное, что я слышу, — это навязчивый, оглушительный стук собственного сердца, бьющий по барабанным перепонкам.

Гвардейцы, охраняющие главные ворота, смотрят на меня с тревогой. Задыхаясь, я требую открыть, но они видят, в каком я состоянии.

— Всё в порядке? Может, вам стоит присесть на минуту?..

Опираюсь руками о колени и пытаюсь сделать вдох. Воздух бежит из легких; если я останусь в этих стенах еще хоть на пару минут, то просто задохнусь. Здесь абсолютно всё пахнет Артуром, и раньше это приносило мне радость. Теперь же, когда он меня ранил, эта память причиняет невыносимую боль. Она жжет меня изнутри, кромсает надвое и кровоточит без конца.

— Бежишь вот так, даже не попрощавшись? Смотри, не возвращайся на этот раз. — Анна пошла за мной. Поворачиваюсь к ней; она с ухмылкой разглядывает мои слезы. — Погодите открывать, — приказывает она страже.

Она подходит ближе, её взгляд змеёй скользит по моему лицу.

— Ты думала, что знаешь его? Ты вообще ничего о нем не знаешь. Он выбросит тебя при первой же возможности, особенно если на кону будет стоять человек, которого он любит больше всего на свете. Мы трое — я, Эдоардо и Артур — связаны одной судьбой. Тебе никогда не понять эту нить, и знаешь почему?

С силой дергаю ручку, не желая больше её слушать, но дверь заблокирована. Закрываю глаза, судорожно вдыхаю и выдыхаю.

— Потому что ты всегда была одна.

И что-то внутри меня с треском разлетается на тысячи осколков.

Я наблюдаю за тем, как речные волны с яростью бьются об аргоны. Ледяной ветер, бьющий в лицо, — единственное, что дает мне почувствовать себя живой. Пока я дрожу, как осенний лист, он ласкает мою кожу и путает пряди моих волос.

Я не могу вернуться назад.

Я думала, что у меня есть право выбора, или, по крайней мере, отчаянно на это надеялась. Вместо этого я сижу на берегу реки после того, как ныряла снова и снова, заходя до самого дна, но так ничего и не добилась. Осознание того, что выхода нет, заставляет почувствовать себя крысой в мышеловке. Собакой, которая без конца кусает собственный хвост.

Один взмах ресниц — и слезы снова омывают моё лицо.

Разочарование въедается глубоко внутрь, роет колодцы, в которых сеет свои кошмары, а затем присыпает их скорбью. Меня утешала мысль, что этот мир — не мой, что мой настоящий дом совсем в другом месте… но теперь я не знаю, как примириться с окружающей реальностью.

Не знаю, как оставаться на плаву в этой вселенной, сотканной из войн за власть, средневековых традиций и суеверий. Во вселенной, где я — никто.

— Что ты здесь делаешь?

Моргаю, продолжая неотрывно смотреть на реку. Придворная дама садится рядом со мной, терпеливо ожидая ответа. Я не удивлена, что она нашла меня — наверняка приказала тайно следовать за мной.

Мой голос сорван от плача:

— Меня не существует.

Вокруг лишь грохот бурлящей воды, свист ветра и темнеющее с каждой минутой небо.

— Меня здесь не существует, — шепчу я. У меня больше нет страха быть разоблаченной, потому что внутри горит лишь одно отчаянное желание — быть стертой. — Этот мир не мой. Я не придворная девушка, я приехала не из дальнего дистрикта. Я Лавиния Лайен, чей отец бесследно исчез много лет назад. Я девчонка, которая живет в маленьком, старом, разваливающемся деревянном доме, но никогда не осмеливается переехать. Я девчонка, которая проводила каждое Рождество и каждый день рождения в полном одиночестве, у которой никогда не было друзей… — Горький смех срывается с моих губ. — С чего бы вообще кому-то хотеть быть со мной рядом? Тот, кто приближается ко мне, рискует отравиться чернотой моих мыслей. Мое несчастье способно заразить любого.

Перевожу взгляд на Даму, её светлые глаза смотрят на меня не моргая.

— «Лавиния приносит несчастье, если ты будешь с ней дружить, с тобой случится что-то плохое», — так говорили мои одноклассники. Сначала это был шепот, который потом превратился в сплетни за спиной и злые пересуды. Все в это верили, никто ко мне не подходил. В какой-то момент… я и сама в это поверила. — Мой голос срывается от подступающих рыданий. — Я годами спрашивала себя, почему мама умерла, когда я родилась, почему отец сбежал из дома и не вернулся, почему меня изнасиловали и никто не защитил. Я не нашла ответов. Почему я всегда должна оставаться одна против всего мира? Почему мир так безжалостен ко мне? Я никогда не просила о жизни, не думаю, что когда-либо этого хотела. Я просто существую. — Пожимаю плечами и вздыхаю. — Каждый раз, когда я пыталась покончить с собой… что-то вмешивалось. Мне даже умереть спокойно нельзя? Абсурд. И когда я была уже близка к этому, вмешался Артур.

Уголок губ Дамы слегка приподнимается, словно это признание ничуть её не удивляет.

— Я помню тот день, помню ярость, которая выжигала мне грудь. Помню всё до мельчайших подробностей. Он не должен был меня спасать. — Смотрю на неё, и мои мысли текут свободно, я говорю с предельной искренностью. — Он не должен был этого делать, если вся его цель заключалась в том, чтобы притащить меня сюда и запереть в клетке. Он не имел права. — Вытираю щеку пальцами. — Я просто хотела, чтобы всё закончилось, — шепчу я.

Дама молчит несколько секунд, словно расшифровывает мои слова. Я не знаю, понимает ли она хоть что-то из того, что я говорю, или сочтет меня сумасшедшей и прикажет где-нибудь запереть.

Она размыкает губы:

— Лавиния. — Моё имя на её языке звучит почти по-матерински. — Ты думаешь, что я идеально вписываюсь в этот мир?

Киваю.

Её улыбка становится шире.

— Чтобы стать той, кого ты видишь сегодня, в прошлом я разбилась на тысячу мелких осколков. Сейчас ты смотришь на меня и думаешь, что мне уютно в этом Королевстве, но это совсем не так. Мне не по себе ни в одном из моих вздохов, просто я умею скрывать это лучше остальных.

Приоткрываю рот. Как это возможно?

— Я делаю вот так, посмотри на меня внимательно. — Она приподнимает уголки губ, разглаживает лоб и демонстрирует лицо, лишенное малейшего изъяна, лишенное грусти. — А теперь попробуй ты, ну же.

С глазами, полными слез, и в промокшей насквозь одежде, я оглядываюсь по сторонам в полном потрясении.

— Чего ты ждешь? — упрекает она меня.

Я натянуто улыбаюсь; она жестом велит мне сделать улыбку шире, и я подчиняюсь.

— А теперь слушай меня и не смей переставать улыбаться, пока я не закончу. Никто не выбирает — существовать ему или нет, поверь мне. Все просто тянут лямку, выкладываясь по полной. Знаешь почему? Потому что жизнь — это дорога, усыпанная лужами, которых не всегда удается избежать. Но ты не просто переходишь эту лужу, Лавиния, ты позволяешь ей превратиться в зыбучие пески и утянуть тебя на дно, пока сама провожаешь взглядом остальных и думаешь, как легко они выбираются. Но в глубине души ты ведь тоже знаешь, как перепрыгнуть их, как перебежать, просто ты этого не делаешь.

Моргаю, влажная слеза катится по моей щеке и срывается вниз, пока внутри меня отпирается то, что слишком долго было запечатано.

— Словно ты сама хочешь, чтобы боль поглотила тебя, словно ты хочешь, чтобы она обняла и спрятала тебя в себе.

Эти слова бьют с абсолютной точностью по тем ранам, которые я всегда скрывала от чужих глаз. Улыбка дрожит под её пристальным взглядом.

Она вздыхает:

— Дождливые дни напоминают нам о том, как прекрасны солнечные. Чем больше дождя прольется в твоей жизни, Лавиния, тем ярче в твоих глазах будут сиять минуты солнца. Запомни это.

Прижимаю ладонь к лицу, пряча слезы, которые хлынули безудержным потоком, словно её голос обладал силой пробуждать их.

— Артур растравил тебе раны, которые только-только начали затягиваться. Для тебя он сейчас как фантомная конечность: его больше нет рядом, и никто его не видит, но ты всё еще ощущаешь его присутствие, чувствуешь боль.

Киваю, не в силах вымолвить ни слова.

— Если тебя это утешит, он, скорее всего, уже пожалел о том… что бы он ни наговорил тебе. Просто его связь с Эдоардо сильнее всего, и так будет всегда, Лавиния. Я вырастила их и уверена, что он бросится в огонь ради брата. Это первобытный, древний инстинкт, который трудно понять тем, кто устроен как мы. Но то, что мы разбиты и куда более одиноки, чем остальные, не означает, что мы не можем найти свое место здесь. — Она касается ладонью земли. — Мы живы, потому что есть еще что-то, что мы должны совершить. Что-то, в чем этот мир — волей-неволей, Лавиния, — нуждается. И это то, что можем дать только мы.