Рокиа – Опьяненная любовью (страница 63)
Её слова сшивают края рваной, глубокой раны с мастерством истинного художника. Она поднимается на ноги и протягивает мне руку. Черты её лица смягчаются.
— Пойдем домой, Лавиния?
Звук моего имени на её губах обретает ту нежность, которая никак не вяжется с привычным образом властной хозяйки дворца. Это заставляет меня почувствовать себя защищенной, напоминая о материнском тепле, которого у меня никогда не было. Я и подумать не могла, что именно суровая Придворная дама сможет подарить мне это чувство.
Протягиваю руку, переплетаю свои пальцы с её и поднимаюсь. Пару раз выжимаю подол юбки. Она мягко улыбается:
— Чего ты ждешь? Повторяй за мной.
Я тоже улыбаюсь — глаза покраснели от слез, но в груди стало гораздо легче. Давивший на нее булыжник рассыпается в прах, и я наконец могу дышать.
Внезапно выражение лица Дамы меняется и мрачнеет. Она хмуро всматривается в реку у меня за спиной; я с любопытством следую за её взглядом и застываю с открытым ртом. Вода приобрела темный, почти черный оттенок.
Подхожу к берегу, прыгаю на один камень, затем на другой. Наклоняюсь и протягиваю руку к воде, зачерпываю немного — и дрожь пробирает до самых костей. Она грязная, черная и отравленная в каждой своей капле. Всего мгновение назад всё было иначе, я ведь ныряла несколько раз и ничего не заметила.
Поднимаю взгляд на Даму и вижу то, что заставило её побледнеть еще сильнее: волны вынесли на берег бесчисленное множество мертвой рыбы.
— Возвращаемся во дворец, живей! — её тон полон ужаса, лоб прорезала тревожная складка. Не задавая лишних вопросов, я бегу за ней к внедорожнику, припаркованому у обочины. Водитель заводит мотор, едва мы успеваем сесть. Дама нервно постукивает носком туфли, и у меня такое чувство, что она прекрасно понимает, что происходит, но не хочет мне говорить.
Внезапно машина резко тормозит. Смотрю в окно и вижу толпу горожан, заполонившую всё пространство у дворцовых стен. Их лица бледные и изможденные. Кто-то прижимает к себе детей, кто-то стоит на коленях, схватившись руками за живот; некоторых рвет кровью, и они замертво валятся на землю, пока другие в отчаянии цепляются за прутья входных ворот. Шеренга гвардейцев пытается сдерживать натиск толпы.
Нас узнают и пропускают внутрь. Стоит машине въехать, как тяжелые ворота с грохотом захлопываются за нашей спиной.
— Что с ними? Что происходит? — спрашиваю я.
Едва автомобиль останавливается, Дама выскакивает наружу и быстрым шагом направляется к лестнице, ведущей во дворец. Бегу за ней, сердце колотится в горле.
— Ну же? Что случилось? Что с теми людьми? Они выглядели больными.
Она останавливается перед дверью главного зала, делает глубокий вдох и берется за ручку.
— Надеюсь, это не то, о чем я думаю, — бормочет она и распахивает дверь.
Внутри царит абсолютный хаос. Бесчисленное множество людей лежит прямо на полу на временных подстилках, укрытые белыми простынями, пока мужчины в защитных масках лихорадочно снуют между ними. Многие корчатся в судорогах, издавая глухие стоны боли, заходясь яростным кашлем и плачем.
Моргаю, мне не хватает воздуха. Дама перешагивает через больных, некоторые из которых уже закрыли глаза, а другие находятся при смерти. В замешательстве следую за ней. Она входит в кухню, и девушки мгновенно выстраиваются в шеренгу. На прилавке лежат гнилые овощи, чей зловонный запах буквально пропитал воздух.
— Докладывайте, — приказывает она, пока гвардеец протягивает ей маску. Она передает её мне, и я смотрю на этот кусок ткани, чувствуя себя еще более потерянной, чем прежде.
Вирджиния делает шаг вперед, её лоб покрыт потом, а влажные глаза полны глубокой скорби.
— Придворная дама, еда и вода отравлены.
— Мы столкнулись со Вторым знамением. Немедленно наденьте средства индивидуальной защиты, отныне ходить без них запрещено. Мы проведем дезинфекцию… — Дама продолжает отдавать приказы, но её голос превращается для меня в далекое эхо.
Я парализована перед лицом того ужаса, свидетелем которого только что стала.
Глава 26
Лавиния
Запах дезинфицирующих средств пропитал каждый угол, лица людей скрыты за белыми защитными масками. Я выбрасываю старую простыню, беру чистую, расстилаю её по кушетке и разглаживаю ладонью, убирая складки. Когда поднимаю взгляд, то вижу вокруг лишь измученные лица и глаза, полностью высушенные, лишенные какой бы то ни было энергии.
Место, где я нахожусь, — лишь один из многочисленных бараков, построенных Королем для борьбы с внезапной пандемией. Всего их развернули около ста пятидесяти. Король решил сосредоточить помощь в этом районе, поскольку нищета местного населения здесь самая беспросветная, а число больных неуклонно растет. В богатой части страны ситуация выглядит куда лучше, но проблема всё равно остается катастрофической.
Реки и источники приобрели грязный, смоляной оттенок, а свежая еда гниет с пугающей скоростью. Единственный незараженный источник находится в дворцовых садах, и именно оттуда черпаются запасы для отправки населению. Ни один фермер больше не может обрабатывать поля — земля бесплодна и иссушена, любые попытки что-то исправить оборачиваются крахом. Руководящий совет обеспечивает все дома сухими пайками и питьевой водой. Гвардейцы на улицах контролируют ситуацию и распределяют больных, направляя их к баракам.
Рантал своей прихрамывающей походкой подходит к рабочему столу и опускает на него коробку с марлей и медикаментами. Он вытирает пот со лба рукавом, на мгновение сдвигает маску вниз и жадно ловит воздух. Придворная дама сочла за благо отослать меня в барак, где работает её отец, — как можно дальше от дворца. Я не стала возражать: для меня лучше держаться на расстоянии от того, кто обратил меня в прах с беспрецедентной легкостью.
Прошла неделя, но его жестокие слова до сих пор эхом отдаются внутри меня, я не могу стереть ту резкую, леденящую холодность, с которой он на меня смотрел. Ту простоту, с которой он меня сломал.
— Мне нужна помощь! Мой сын! — раздается с улицы отчаянный мужской крик.
Вокруг меня остальные придворные девушки раскладывают продуктовые пайки. Немногие присутствующие здесь медсестры переходят от одной кушетки к другой — дозы антибиотиков, которые приходится вводить, становятся всё выше. Стоны больных — единственный звук, сопровождающий меня в эти дни.
Рантал возвращает маску на лицо, бежит к выходу и заводит внутрь мужчину, умоляющего о помощи, ведя его к моему месту. Откидываю простыню, готовая выполнять первые манипуляции, которые теперь повторяю автоматически, словно машина.
Единственный плюс во всём этом — находясь здесь, я почти не чувствую себя в другом мире, я забываю, что заперта в клетке. В камере, откуда нет выхода, нет ни единой лазейки.
Мужчина укладывает своего хрупкого мальчика на матрас передо мной. Хватаю электроды, обнажаю его торс и прикрепляю их один за другим. Пока ребенок стонет от боли, я не могу не заметить его бледность, сухие и потрескавшиеся губы. Он держится рукой за живот, его черты искажены страданием.
— Больно, — хнычет он слабым, едва различимым вздохом.
— Тише, сын мой. Я здесь.
Замираю от звука этого до боли знакомого голоса. Испуганно поднимаю взгляд, дыхание перехватывает, а я шокированно моргаю. Передо мной стоит папа. Точнее, его версия в этом мире. Стетоскоп от избытка чувств выпадает из моих рук.
На нем белая рубашка, расстегнутая на первые пуговицы, серебряные часы на запястье, а лицо прорезали глубокие темные круги. Он гладит мальчика по волосам, его пальцы баюкают и защищают его с такой любовью во взгляде, которая меня уничтожает.
Рантал кладет руку мне на плечо:
— Тебе нужен перерыв, Лавиния?
Трясу головой, приходя в себя меньше чем за секунду. Наклоняюсь, чтобы поднять стетоскоп. Мои пальцы едва касаются пальцев папы.
— Держите. — Его губы приподнимаются в улыбке, которая меня сокрушает. Глаза жжет, я с трудом сдерживаю слезы, а ноги буквально кричат от напряжения — только бы не сбежать отсюда.
Он выпрямляется как ни в чем не бывало. Ошарашенно моргаю, поднимаюсь и передаю стетоскоп Ранталу; тот прижимает его к груди ребенка, выслушивая сердцебиение.
— Расскажите мне… что с вашим сыном? — спрашивает он.
— Я старался кормить его только той едой, которую выдает государство, — упакованной и проверенной. Но, должно быть, я отвлекся… не знаю… его начало рвать, поднялся жар, а затем, не успел я опомниться, начались долгие судороги.
Не знаю, что потрясает меня сильнее — его голос или это невероятное сходство. Факт остается фактом: я не могу оторвать от него глаз. Слеза катится по моей щеке, я стираю её прежде, чем кто-то заметит. Опускаю взгляд; мальчик удивленно смотрит на меня.
Он дарит мне беззубую улыбку, которая длится всего пару секунд, прежде чем спазмы в желудке заставляют его скорчиться. Поправляю подушку у него за спиной, мягко поглаживая её. Он сжимает руку отца, и этот жест лишает меня воздуха.