Рои Хен – Души (страница 31)

– Простите, я сейчас вернусь, что-то у меня живот крутит, – сказал Гедалья, скорчив гримасу. – Мой вам совет – не ешьте язык в кислом соусе.

В Хорбицу!

Гедалья сжег за собой все мосты, а мостов в Венеции было превеликое изобилие. За стенами гетто в городе кипела жизнь. Если бы кто-нибудь бросил на нее взгляд сверху, она бы показалась ему одной из тех картин эпохи Возрождения, которые так перегружены людьми и деталями. Занятно, сколько времени заняло у Сидящего на небесах отыскать Гедалью среди всего сброда, который он сам и сотворил. Красный колпак наверняка поспособствовал ему в поисках, ибо даже тогда, в своем непокорном бегстве, Гедалья, как настоящий пай-мальчик, продолжал его носить.

В воздухе распространился аромат frittole, жаренных в масле пончиков, что продаются на карнавале каждый месяц адар – Febraro[72]. Кто вообще помнил, что бывает карнавал? Уж точно не Гедалья. А вскоре евреи отметят праздник Пурим. “Как хорошо, что меня уже здесь не будет”, – думал он. Пьяный аристократ присоединился к народной пляске Furlana. Пятеро местных Геркулесов карабкались друг на друга, образуя человеческую пирамиду.

Он миновал трех девиц, лицо каждой было закрыто moretta – круглой черной маской, удерживавшейся на лице, чтобы не упала, зубами за особый деревянный мундштук: так и руки свободны, и рот на замке. Однако, когда трое проказливых молодчиков принялись кидать в девиц благоуханными яйцами – половинками яичной скорлупы, наполненными розовой водой, – те мигом выпустили изо рта мундштуки масок и обрушили на головы молодчиков проклятья: “Да отвалится у тебя то, что растет между ног!” На лицах и парней, и девиц расплылось выражение удовлетворения, вслед за чем девицы снова укрылись за “масками немоты”.

На одной из площадей народ восторженно толпился вокруг двух любимых шутовских персонажей: мужчины в платье, изображавшего Ньягу – грубую тетку в кошачьей маске, и пожилого обнаженного мужчины, выступавшего в роли плачущего младенца. Гедалья задержался напротив них, вспомнив, как татэ Перец, возлюбленный его отец, одевшись в женское платье, представлял царицу Эстер.

“Ньяга” направился прямо к Гедалье. “Господин, я нуждаюсь в помощи! – взмолился он женским голосом. – Мой несчастный младенец, сладенький мой, драгоценный мой, чтоб его сатана придушил, хочет стать… евреем!”

Перерослый младенец топал ногами под рев толпы. В дни карнавала, согласно закону, было запрещено наряжаться в монаха или священника, однако надеть красный колпак и размахивать кошелем с деньгами, подражая еврею, разумеется, было не только можно, но и всячески приветствовалось.

Гедалья вручил “младенцу” красный колпак, удостоившись бури аплодисментов. Распались последние узы, связывавшие его с городом. В этот миг колокол на Часовой башне пробил пять часов.

Он мчался, не чуя ног под собой. Сознание его переполняли самые черные пророчества: вдруг его арестуют за то, что вышел за стены гетто без красного колпака, и, пока суд да дело, Гейле взойдет на корабль в полной уверенности, что он вот-вот к ней присоединится, и в конце концов уплывет одна, без денег и карты? Но, быть может, она не поднимется на корабль, а вернется в гетто, преисполненная разочарования, и он будет вынужден отплыть без нее. И конечно же, его так и свербила худшая из возможностей: Гейле не придет, она испугалась и отступилась.

Однако вот она!

Гедалья рассвирепел, увидев ее легкое платьице. И что-то он не видел никакой поклажи с припасами в дорогу. Возможно ли, что, несмотря на все разговоры, она так и не поняла, что за путешествие им предстоит? Но гнев его утих, как только он вспомнил, что девушка навсегда оставила отчий дом, чтобы быть с ним. Вдоль причала стояли на якоре фрегаты изящных очертаний, грозные сторожевые корабли и маленькая двухмачтовая бригантина подле многовесельного галеаса, испытанного в боях. Все они подготовились к морскому параду по случаю карнавала, но какой из кораблей поднимет паруса и возьмет их на борт, унося навстречу Хорбице? Один из моряков указал Гедалье на остроносый корабль с квадратной кормовой надстройкой, который шел в Измир.

– Это наш, – взволнованно показал он на корабль, подходя к Гейле.

– Твой отец умер, – прошептала она.

– Есть-таки высшее провидение, – улыбнулся он.

– Не понимаю, в тебе нет ни капли жалости?

– О ком мне сожалеть, о шелудивом псе? – Гедалья почувствовал, что она ускользает от него. – Ты что, тоже думаешь, что я его убил? – чуть помедлил он, прежде чем рассмеяться. – Ты поэтому напялила маску турецкого лазутчика?

– Не понимаю, как ты можешь потешаться. – Взгляд ее остановился на надорванном вороте его зеленой сорочки. – Вчера утром ты пожелал ему смерти, а вечером он скоропостижно умер. По счастливому стечению обстоятельств как раз перед нашим великим путешествием. И что я должна думать?

Гедалья решил рассказать ей всю правду, ничего не утаивая. Пользуясь возможностью, следует поведать о ней и вам, дорогие души, – быть может, и среди вас есть такие, кто в чем-нибудь подозревает Гедалью.

Начало и конец всему были положены человеком по имени Бальдасаре Чентопьетре, узкоплечим, похожим на обезьянку человечком в дорогой, но поношенной одежде. Порой он появлялся в лавке Саломоне с бутылкой изысканного вина, а бывало, вползал внутрь совершенно изможденный, когда у него уже дня три и маковой росинки во рту не было. Причиной всех этих взлетов и падений служило его ремесло: он был алхимиком.

С помощью перегонного куба, пригодного и для плавки металлов, под названием alambicco Бальдасаре проводил опыты, используя мышьяк и разного рода соли. Сначала в квартире Саломоне, затем – вследствие жалоб на зловоние – в хранилище закладов при лавке. Поначалу они выгоняли Гедалью, потом же, похоже благодаря его безразличию, попривыкли к присутствию юноши и даже стали поручать ему посторожить снаружи и убедиться в том, что никто ничего не вынюхивает. За несколько дней до смерти ростовщика Бальдасаре торжественно объявил, что преуспел в нахождении формулы превращения серебра в золото. Саломоне собрал всю серебряную утварь, которой располагал, добавив к ней из алчности и все серебряные предметы из хранилища, и вверил их, вместе с унцией золота, в руки проходимца Чентопьетре.

На этот раз алхимик попросил удалиться из лавки и отца, и сына, ибо в процессе будут выделяться яды, которыми они могут отравиться. “Щадить мое расстроенное здоровье нет никакой причины, – сказал он, – вы же, даже если подхватите по моей вине только простуду, я себе этого не прощу”.

Прошел час, и Бальдасаре позвал их внутрь. На полу хранилища высилась серебристая горка какого-то порошка, больше похожего на золу от сгоревших углей, чем на золото. Бальдасаре произнес взволнованный монолог, сопровождавшийся слезами, и обещал стократ возместить Саломоне убытки. Саломоне покопался в порошке, будто надеясь обнаружить серебряные монеты, цепочки, кольца, столовые приборы и подсвечники, которые только что были – и вот их уж нет. Гедалье еще никогда не доводилось видеть такого выражения утраты на его лице. Бальдасаре вдруг обуял приступ ужасного кашля, и он вышел “глотнуть свежего воздуха”, с тем чтобы никогда больше не возвращаться.

Опросите всех, кто когда-либо был ограблен мошенниками, и вы услышите в их голосе ту же нотку смущения и растерянности. Задним умом все кажется ясным как божий день: в тот день на Бальдасаре был длинный плащ, в котором было довольно места для множества глубоких внутренних карманов; выходя, он намеренно оставил внутри свою котомку, чтобы привлечь внимание Саломоне, однако раздутая котомка оказалась набитой старым тряпьем.

Итак, Саломоне Альгранати, безусловно, был убит, однако не собственным сыном, не проходимцем-алхимиком и даже не одним из должников, обнаружившим, что его заклад обратился в труху. Его смерть была делом рук одного-единственного жестокого убийцы – алчности. Сердце его не выдержало денежного убытка.

– Это предельно странная история, – сказала Гейле. – Ты ее уже кому-нибудь рассказывал? А то ведь все подозревают, что это ты…

– Я им ничего не должен.

– Но нужно отыскать этого негодяя… Бальдасаре.

– Уверен, это не настоящее его имя. Он, верно, уже покинул Венецию. И даже если его найдут, он никогда ни в чем не признается.

– У тебя на все есть объяснение, Гедалья, которое никто не может подтвердить, кроме тебя, – сказала Гейле.

– Мне всего-то и нужно, чтобы ты мне верила. Еще когда ты была Гитл, ты сказала мне: “Ты – мой ангел”, помнишь?

Гейле кивнула.

– Но ты не говорила этого, – посуровел Гедалья. – Я это только что придумал. Это было испытание, и ты его не выдержала.

Гейле выдернула кончик косы из-под головного платка и обиженно принялась его жевать.

Рядом раздалась веселая музыка. Парочки прогуливались по причалу, восторгаясь красотой кораблей. Какой-то сорванец забрался на палубу одного из них и посылал оттуда воздушные поцелуи прохожим.

– Я вовсе не хотел тебя обидеть, – смягчился Гедалья. – А лишь напомнить, что нам нельзя подозревать друг друга. Ты вот забыла и притворилась, но ничего же не случилось. Дай нам только добраться до Хорбицы, и ты все вспомнишь.

– Я не забывала.

– Приятно слышать.

– Нет, Гедалья, я не забывала, ибо никогда не помнила ничего из того, о чем ты рассказывал. Я верила тебе, потому что любила тебя. И все еще люблю. Но я не понимаю: девять месяцев ухаживать за мной и так и не попросить моей руки, неужели я настолько безобразна? Тебе тоже мешают мои шрамы?