Рои Хен – Души (страница 33)

Почему я запомнила? Да уж не потому что о таком для себя мечтала, можете мне поверить. Запомнила, потому что скандал вышел. Как-то пришел наш куратор и убрал кольцо из экспозиции. Мы все, смотрительницы, спрашиваем – почему, мол, что случилось, сказали даже, что многим людям нравится его рассматривать, а он нам и не ответил ничего. В конце концов выяснили: какой-то спец нашел, что это не настоящее кольцо восемнадцатого века, что тогда вообще таких колец не было. Это изобретение иудаики девятнадцатого века. А мы так и по правде потом подумали: зачем вообще нужно кольцо, которое и на палец-то не надеть? А что можно положить в домик, который открывается, – яд для мужа? Короче говоря, это ошибка.

Но кольцо – это только так, для примера. Можно подумать, что, кроме кольца, все остальное там хорошо и правильно. Потому что так, что ли, говорили в восемнадцатом веке? Не смешите меня! Так говорят только в голове у Гриши. Он думает, что, как и у него, у всех людей сплошные комплексы и перверсии.

Что до меня, так это мой сын, у меня выхода нет, я обязана прочесть, но вы-то что? Я взаправду спрашиваю, у вас что, работы нет? Родители поумирали? Детки не народились? Вы в аварию попали? Откуда у вас свободное время, сидеть вот так с книжкой и страницы перелистывать, шлеп-шлеп-шлеп? Пальцы не болят? Глаза не болят? Так идите лучше телевизор посмотрите!

Хватит уже, довольно, сейчас я и вправду хочу, чтоб вы вышли вон из книги. Все! Как так можно… Скажите мне, как так можно… Можно так? Вон, я сказала! Вон…

Разобью я этот компьютер. Клянусь вам. Он меня в могилу сведет, этот ребенок. Говорю вам. Он меня в могилу сведет.

Он и не врет совсем, мой сын, он берет правду и раскрашивает ее враньем. Как кладут свеклу в картофельный салат, и раз – все бордовое. Да я в жизни не слышала, чтобы он сказал так много слов, как здесь понаписал. Мне-то он говорит только типа: дай денег, отодвинься от телевизора, где зажигалка, почему вентилятор сломан. А с вами, “души вы его дорогие”… А я, что же, душа-дешевка?

Да, конечно, я не все прочитала. И потому что боялась, как бы Гриша, который уже два часа или три часа сидит в ванной, не вышел и не застал меня за чтением, и потому что иврит у меня не ахти, но больше всего потому, что слезы мне глаза застилали. Очень уж тяжело для меня все это.

В первой истории написал, что мама его – чудовище. Здесь мама уже не чудовище, здесь мама просто умерла. Когда я дочитала до фразы “Все было бы иначе, если бы мама осталась жива, бывают мгновенья, когда человеку необходима мама”, у меня чуть сердце не остановилось. Для меня Гришина юность… это черная страница в моей жизни. Это мое “преступление и наказание”. Потому что меня там не было. Вот поэтому он и говорит, что мама умерла. Он уехал в Израиль один. С папой своим.

Я вообще не хотела об этом рассказывать. А теперь я должна. Так, наверное, будет правильно. Нужно так, как было в жизни. Нельзя просто сказать, что мама умерла, и все тут. Мама умерла, когда у нее забрали Гришу, но когда она получила Гришу обратно – мама снова жива. Я не умею так виртуозно рассказывать, как мой сын. Кроме того, когда вы услышите эту историю, может, и вы скажете, что я – плохая мать.

Когда Петя забрал Гришу в Израиль, я осталась в Москве с моей больной мамой. Сначала мы жили в квартире брата моего мужа, а когда мне стало невмоготу видеть его физиономию, переехали в однокомнатную квартирку далеко от центра. План у меня был такой: когда мама начнет себя лучше чувствовать, а у меня пройдет злость на Петю, мы приедем в Израиль. Но каждый раз что-то еще случалось. То не было денег, потом не хватало каких-то документов, а дальше Петя исчез, я не знала, где они. Потом у меня была немного романтическая история с человеком, который…

Подождите минутку! Я вдруг испугалась, может, Гриша захлебнулся там в ванне. Только посмотрю и вернусь.

Ну шут гороховый. Стучусь в дверь, спрашиваю: “Ты там жив?” И что он отвечает? “Определи понятие «жизнь»”. Ответ идиота. Но хотя бы живого идиота. Гриша может и четыре часа валяться в ванне. Что он там делает? Я один раз подсмотрела в замочную скважину: лежит в воде и курит. Почему нужно курить в ванне? Ванна – место чистое. Но попробуй ему это сказать – шуму не оберешься.

На чем я остановилась? Да, в девяносто восьмом мама моя умерла, светлая ей память, и я решила наконец приехать в Израиль. Чиновница в посольстве меня спросила: “Вы еврейка?” Я сказала, что нет, но мой муж Петя выглядит прямо как на пропагандистском погромном плакате. И сын мой Гриша. Он еврей, живет в Израиле, вот я и еду к нему. Мне говорят: твой сын не еврей, потому что евреи определяются по матери. Когда я наконец хоть что-нибудь определяю в его жизни, выходит все одно плохо. Так прошел месяц. Вдруг меня вызывают и говорят: “Марина Цирульник, вы получили разрешение на выезд в Израиль”. Кто-то мне сказал тайком: это из-за демографии. А я, вместо того чтоб вопросы задавать, взяла чемодан – и на самолет. У меня коленки тряслись.

Тут нужно понимать: Петя с Гришей уезжали из Советского Союза, а я – из России. А это совсем другой коленкор. Ты не обязан уезжать навсегда, как раньше. Можешь уехать, а не понравилось – можешь вернуться. Когда самолет приземлился, все захлопали в ладоши. Как в театре. Правда, вообще все было как театральная постановка. Все новое: и свет, и воздух, запахи, звуки – словом, все. Была зима. Холодно, все спрашивают, как это так, тебе холодно, ты же из России? А какая связь? Если тебя морозят, тебе не будет холодно? Те, кто здесь родился, им все равно слишком жарко летом, без кондея никто и не живет.

Это верно, что Гриша сказал, есть такая штука – “второе детство”. Каждый, кто переезжал из одной страны в другую, знает это. Эмигрант словно новорожденный младенец, ни языка не понимает, ни места, куда попал, нуждается в постоянной помощи. Знаете, к примеру, как в детстве ночуешь у бабушки или у подруги, а поутру просыпаешься и не понимаешь, где ты? Вот так и я проснулась в мой первый день в стране. Я остановилась у Люды, моей московской подруги, которая давно в Израиле, и не понимаю, где я, кто я. Это было в Бат-Яме. Я до того не верила, что может быть город с таким сказочным названием – Бат-Ям, то есть Русалка, прямо как у Пушкина. Помню, я пошла на море, смотрела на деревья, пальма стоит, как на картине, будто это сон. По улицам ходят кошаки, жирные такие, красивые, сильные. Иврит на мой слух казался тогда и не языком даже, а так – будто кто-то кашляет.

Гриша говорит, что души людей перевоплощаются. Но в моем случае я осталась какой была, это мир вокруг меня перевоплотился. Вот вам простой пример: в России русые волосы – это обычно. На тебя и не посмотрит никто. А стоило мне приехать в Израиль, все вокруг восклицают “блондинка, блондинка”. Мне тогда уже сорок один стукнуло, старая кобыла, но выяснилось: когда женщина приезжает в новую страну, она снова чувствует себя красавицей. Чувствует себя свободной. И одинокой, и глупой немного, потому что не может ничего сказать. Но зато может делать то, что до того в жизни не делала. Так я первый раз пошла купаться в море ночью. Было немного страшно и страшно приятно.

Ладно, я не для морских купаний в Израиль приехала, а чтобы отыскать своего сына. Стала расспрашивать всех, кто говорит по-русски. Слава богу, таких много. Я была прям как КГБ. В конце концов нашла.

В последний раз, когда я видела Гришу, ему было девять лет. И, стоя перед дверью их квартиры в Иерусалиме, я не знала, кого встречу. Я постучала несколько раз, и Петя открыл дверь. У него снова была борода, а еще – такие локоны над ушами. И он был лысый, а посередке лысины у него сидела ермолка.

Я ему:

– Здравствуй, Петя, это я – Марина.

А он мне:

– Вижу, что ты, чего ты хочешь?

Мы восемь лет не виделись, а он так вот меня встречает. Я протянула ему руку, но он свою не подал.

– Мне теперь запрещено касаться женщины, если она не моя жена.

– Я думала, я – твоя жена, – сказала я ему.

– Уже нет, но не переживай, другой женщины, чтоб была мне женой, у меня тоже нет.

Как всегда бывало с Петей, он меня тут же начал раздражать.

– Гриша тут? – спрашиваю.

– Что тебе от него надо? – говорит.

– Увидеть его, – сказала я и, как ни крепилась, заплакала. – Я могу войти? – спросила, а Петя стоит так в дверях, думает, что сказать. – Гриша меня ненавидит? Я ему все объясню. Пожалуйста, дай мне войти. Ты должен, я его мать!

– Да входи, кто тебе мешает? Глядишь, с Божьей помощью он тебя и простит.

Я вошла. В квартире вонь. Пол залит – канализацию прорвало. Всюду течет, на полу целые каналы, поняли? Это Гришина Венеция. А я не понимаю, как так можно жить. Посреди воды, посреди всей грязи и вони протухшей рыбы в гостиной сидит в кресле Гриша и смотрит телевизор. Прошло какое-то время, прежде чем я признала его. Ему было семнадцать, и он был очень толстый. Толстый не от хорошей пищи, а болезненно толстый. И от него дурно пахло. К лицу прилипли волосы. Ногти с черными ободками, шорты, одна нога в кресле, другая болтается в воде. И еще… у него была не борода, а такая поросль на лице местами. Нечто очень странное.

– Гершон, только посмотри, кто пришел.

Так я выяснила, что ему изменили имя. Потом мне Гриша рассказал, что имя поменяли, когда ему сделали обрезание в десять лет. Жуткая история. Поверить не могла, что можно такое учинить ребенку. Да еще ребенку десяти лет. Тут вы, конечно, скажете: “А чего ты хотела? Тебя там не было рядом с ним”. Верно, я убежала от этого, моя вина, все правильно.