Рои Хен – Души (страница 32)
– Опять ты за свое? – передернуло Гедалью. – Ухаживать за тобой, вот еще! Думаешь, я этим занимался?
– Не поеду я с тобой ни в какую Хорбицу, – заявила она, глаза ее налились слезами. – Потому что, как мне ни жаль, на свете нет никакой Хорбицы.
Так много плоти и так мало веры. Гедалья почти услышал, как скрежетнул, проворачиваясь, механизм их жизни, готовый вот-вот остановиться. Он постарался сказать как можно бесстрастнее:
– С первой же минуты нашей встречи я верил, что мы – избранные души среди избранного народа, но если ты предпочитаешь жить бессмысленно, подобно зверю, – то это лишь твой выбор.
– Не говори со мной так, умоляю тебя.
– Довольно разговоров, – оборвал он. – Я взойду на это судно, и больше ты меня не увидишь. Никогда. Ты остаешься одна. Никто на тебе не женится, потому что ни один мужчина не поймет, кто ты. И даже если выйдешь замуж, ты все равно будешь одна. Слышишь? Ты едешь со мной или нет? Не спеши с ответом. Подумай хорошенько. Твой ответ – это вход либо в рай, либо в ад. У слова “да” и у слова “нет” разница в длине лишь в одну букву, смотри не перепутай. Готова? Так да или нет?
Она потерла шею и покачала головой в знак отказа.
– Я желаю услышать это словами. Желаю услышать приговор, который ты выносишь и себе, и мне.
Она стояла и плакала. У нее текло из носа. Это преисполнило Гедалью отвращением. От девушки, которую он любил, не осталось ничего.
– Желаю тебе счастья, благополучия и долгих лет жизни, – сказал он, подразумевая: “Чтоб тебе сгнить в турецком борделе”. – Да, и еще одно, Гейле, – добавил он, прежде чем оставить ее на причале. – Павла убила ты. Это твой камень попал ему прямо сюда, – он постучал пальцем по правому виску.
– Зачем ты это делаешь, Гедалья?
Он взошел по деревянному трапу на палубу и подошел к регистратору пассажиров. Гейле застыла на месте. Ее рыжие кожаные туфли словно приросли к земле. Он кивнул ей, чтобы она поднималась к нему.
– Имя? – спросил регистратор.
– Что? – растерялся Гедалья.
– Как зовут ваше высочество? – с подчеркнутой иронией произнес регистратор. – Марко Поло?
– Гец, то есть Альгранати… – Гедалья смешался.
– Да, да, вот. Но у меня записана и госпожа Альгранати, так?
– Она задерживается. Когда отплываем?
– Как только вернется
– Она прибудет, не беспокойтесь. Да. Еще одно. Я послал вчера сундук с багажом.
– Да, вот у меня записано: Альгранати, один сундук. Он в грузовом отсеке.
Регистратор продолжал что-то бормотать, Гедалья же снова обернулся. Гейле все стояла там версией мраморной донны. Не хватало лишь птицы, усевшейся ей на голову. Он улыбнулся ей, приглашая присоединиться к нему, как если бы они только что встретились, но не удостоился ответом.
Гедалья миновал длинный темный коридор и спустился по трапу в душную, как карцер, каюту. Он бы затруднился сказать, пол ли колеблется под ним или это сама его душа раскачивается в теле из стороны в сторону.
Ну же, упрямая девчонка, иди ко мне, думал он, я сниму нам приват-каюту по самой скандальной цене.
А все-таки, если она решится подняться на корабль, откуда ей знать, что сказать регистратору?
Гедалья вернулся на палубу, придерживая правой рукой тяжелый кошель, привязанный к поясу и болтавшийся у него между ног. Неужели ушла? Да нет же, вон она. Гейле жестами призвала его сойти с корабля. Взмахом руки он дал ей понять, чтобы поднималась к нему. Она и с места не сдвинулась. Он закрыл глаза. Вся эта игра становилась по-настоящему утомительной. Сколько драмы, однако, в этих девушках из Вероны.
На корабль поднялось семейство с бесчисленными узлами. Они о чем-то спорили меж собой на неведомом языке, Гедалье пришлось отступить в коридор. Он вернулся в каюту и присел на краешек койки. Во рту у него стоял вкус затхлой воды. Все было бы иначе, если бы мама осталась жива, вдруг подумал он, бывают мгновенья, когда человеку необходима мама. Тут он снова увидел мертвого возницу. И содрогнулся. Обхватил себя руками и замер, судорожно дыша. Наконец он встал и встряхнулся, сбрасывая с себя морок. Пробрался через весь трюм к трапу, ведущему на верхнюю палубу. Когда успела опуститься эта кромешная тьма? Может, он все-таки задремал ненадолго? Как он мог задремать, если Гейле на причале, а он на корабле? С другой стороны, задремал же пророк Иона во время бури посреди открытого моря, когда Бог гнался за ним по пятам. Небо было все в звездах. Гедалья прикрыл уши от ледяного ветра. Мачты корабля скрипели, как четверка струн из самого ада. С места, где он стоял, Гейле не было видно. Он перешел на корму, миновав двух матросов, которые, безбожно ругаясь, сворачивали канат.
– Извините, когда отплываем? – спросил он.
– Капитану захотелось взглянуть на “турецкий полет”, – ответил один из матросов.
То был один из знаменитых на карнавале трюков: акробат, балансируя длинной палкой, прошел по канату над площадью Сан-Марко под восторженные крики взиравших на него снизу зрителей.
Гедалья перегнулся через борт, пытаясь разглядеть Гейле в праздничной толпе, заполнившей пристань. Затем взобрался на него, чтобы лучше видеть.
Души дорогие, где-то я читал, что, вспоминая какое-нибудь событие из прошлого, мы извлекаем из нашего сознания не карту памяти, на которой записано это событие, но лишь копию – запись того, как мы в последний раз вспоминали это событие. И по большей части эта копия есть копия копии, память о воспоминании, каким оно предстало перед нами в последний раз. Ту ночь в Венеции я вспоминал много раз, а потому могу передать вам только копию копии копии того мгновения.
Вместо того чтобы поставить ногу на борт, Гедалья ступил в ничто, нога его оказалась в пустоте. Тело его устремилось к воде. Руки неуклюже замельтешили. Он попытался за что-нибудь ухватиться: все было мокрым, скользким от грязи и водорослей. Он ударился подбородком о борт. Рот наполнился кровью, и закричать он не смог. В нос ворвалась соленая вода. В бейт-мидраше Гедалью учили вести на арамейском языке изощренные споры по вопросу, как следует поступать с быком, забодавшим корову, а вот такой простой вещи, как плавать, – этому не учили.
Толпа на площади Сан-Марко взревела, когда большое тело Гедальи плюхнулось в ледяную воду лагуны. Сюртук из оленьей кожи, корсет, нижняя рубаха, башмаки – все тут же отяжелело от воды. Набитый кошель также утягивал вниз, в пучину. Когда наступает конец юности? Когда отказываются от сопротивления. Гедалья же боролся и боролся, пока не уступил. Он нырнул в околоплодные воды города, в вагину Европы, как кто-то однажды назвал Венецию. Холодная и липкая ее жидкость обволокла его. Вода проникла в желудок, заполнила легкие. Дыхательные пути забились пеной. Кожа его сморщилась, как если бы он был огромным водяным големом. Сказано в Писании: “Большие воды не могут потушить любви”, однако в Венеции много воды. Быть может, слишком много. Вот и все.
Однако не все, есть и еще. И только дьяволу известно, где мне взять сил, чтобы рассказать обо всем остальном. Я был таким неискушенным юношей. Не удивлюсь, если осталось совсем немного душ из тех, что были со мной с начала книги. Я молю ту душу, что все еще со мной, не покидать меня. Ваши руки, что держат эту книгу, – удерживают меня в жизни. Если же тело ваше нуждается в отдыхе перед следующей частью, дайте ему отдых. Между воплощениями принято отдыхать. Только не забудьте вернуться. А кстати, я читал, что после смерти тела душой выстреливают из чашечки пращи, с одного конца мира на другой, где ее глотает ангел, изрыгая затем в рот другого ангела. Со мной такого ни разу не происходило, но тоже… ладно… неважно… Хватит. Я тоже устал.
Пожалуйста…
Вы ведь неглупые люди, правда? Вы понимаете, что как и рассказ о его детстве был метафорой, так и история о конце его юности – фантазия. В каждом человеке есть другой человек, а в том – еще один, как матрешка, которую здесь называют бабу́шка, почему – не знаю. А какое имя себе выдумал – Гедалья, ну-ну… И вправду, интересно почему… Может, потому, что в семнадцать лет слишком сильно вырос. Что значит вырос? Я вам скажу, что значит вырос, – восемьдесят килограмм на метр шестьдесят девять, вот как вырос.
Скажите, вы взаправду прочитали все эти слова, что Гриша мой написал? Ну молодцы, что я вам еще скажу. Времечко-то у вас есть. Ваш-то сын уж конечно с вами не живет в двушке, в тридцать девять-то лет. У вас все тип-топ, так почему бы и нет? Иврит у Гриши – это что-то феноменальное, согласна, и информации много, факты исторические, но все это – из интернета. Трудно, что ли, загуглить “евреи в Венеции”?
Только тут у Гриши ошибочка вышла. Там есть одна фраза, я на нее обратила внимание, о кольце этом, он говорит: “Из тех, что сегодня выставляют в музеях за толстыми стеклами”, так я вспомнила, что один раз была у нас в Тель-Авивском музее выставка итальянской иудаики, и там было обручальное кольцо – тютелька в тютельку такое, с маленьким домиком, который открывался.