Рои Хен – Души (страница 35)
И мы условились так: Надя приводит в музей свою дочь, я привожу Гришу, и мы им ничего не говорим. Оставим их прогуливаться по “европейскому искусству XVI–XIX веков”, и что будет, то будет.
Хоть мы с Надей и решили, что ничего им не скажем, дочь ее заявилась разодетая как на свадьбу. Хорошо хоть раввина с собой не притащила, с бокалом, чтобы разбить его. Я подумала, что платье ее – настоящая пародия, но ничего не сказала. Я человек не религиозный, однако что мне терять? Помолилась Богу, чтобы Гриша нашел ее симпатичной и пригласил в музейный кафетерий. К тому же там скидка для работников музея.
Наконец Гриша явился. Небритый, ногти на руках как петушиные когти, в одном ботинке шнурка нет. Как можно умудриться потерять шнурок? Надина дочь, увидев его, не убежала, для меня это был добрый знак. Я наблюдала, как Гриша ходит возле Рембрандта и Дюрера, и почти плакала, потому что увидела, как он рассматривает картины. Ему было интересно. Остановился против картины Мауриция Готтлиба, той, на которой художник трижды изобразил себя в виде и взрослого мужа, и юноши, и мальчика. Картина так его захватила, что, когда Надина дочь подошла, он даже и не взглянул в ее сторону. Потом двинулся дальше, от картины к картине, пока не увидел картину Каналетто – венецианский вид.
И вдруг заплакал. Всамделишными слезами. Стоял перед картиной, и все лицо у него было мокрое. И еще он весь вспотел. Рубашка промокла так, будто он и вправду в воду упал. И тут Надя говорит: “Красивая картина, правда?” Но он не ответил. Физиономия у него всеми цветами переливалась, то пунцовая, то синюшная… “Красивая картина, правда? – повторила Надя, и опять как заведенная: – Правда? Правда? Правда?” И коснулась его плеча. Это была ошибка.
Благодарение Богу, он ей не вмазал, но заорал так, что чуть лампы не полопались. Потом рухнул на пол, точно эпилептик, и там такая лужа была, можно поверить, будто он и взаправду утонул. Не хочу больше говорить об этом. Только лишь вспомню – и мне стразу делается плохо. Я надеюсь, вы вполне поняли, что Гриша не тонул, да и не жил в Венеции, и что ничего из того, что он описывает, на самом деле так не происходило, и вообще в мире нет никаких реинкарнаций, и вы видите, что я хорошая мать, не плохая. Есть дети, у которых и вправду нет мамы. Они несчастны. А Гриша не несчастен, у него есть мама. А что папы у него нет, так пусть спасибо скажет.
Вы уже поняли, что мой сын рассказывает все это, только чтобы привлечь ваше внимание. Но поверьте моему опыту – тем, кто Гришу любит, он гадит на голову.
Вот и все. Теперь я действительно рассказала все. Полегчало вам? Подсмотрели за чужой жизнью? Вы потребители порнографии душ или что? Так хватит, мне уже и самой стыдно, ощущение, будто меня везде трогают, я сама сейчас пойду вымоюсь хорошенько. И не приходите сюда больше. Вы нам не нужны. Тут только мы двое. А больше и не надо.
حياة
Фес,
Марокко
1856 год
Хайа
Джимуль Фадида –
Гавриэль Сиксо
Султана
маленькая Масуди
женщина в черном,
британский клиент (
соседи, коробейники,
ишаки, птицы, кот
и другие души.
Жилище Джимуль, еврейская
Марокко, 1856 год.
Масуди. Тетя… Открой мне… Те-етя! Ты там?
Джимуль. А-а…
Масуди. Ты что, еще не вставала?
Ни один человек не знает, какой из дней окажется для него последним. Если б я знала – проснулась бы пораньше?
Масуди. Тетя, вставай… Вставай же!
Джимуль. Я встаю,
Она зовет меня тетей, а я зову ее дочкой. Однако Масуди – дочка соседки. Между нами нет кровного родства.
Далекий муэдзин. Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммад – пророк его…
Неужели уже полдень? Да уж, и вправду пора вставать.
Масуди. Мне тяжело.
Джимуль. Я уже иду.
Но тело мое не подчиняется мне. Тело мое на востоке, а душа моя на окраине сна[77]. Я глубоко-глубоко зарылась в
Масуди. Дядя Амрам, ты там?
И дядя Амрам отнюдь не дядя Масуди, точно так же, как узы брака не связывают сего достойного мужа со мной. Амрам Хаддад – человек, которому я прислуживаю в обмен на скромное жилье, кузнец, ведущий тайную жизнь.
Масуди. Дядя Амрам!
Джимуль. Ты так дверь вышибешь,
Амрам уехал в Рабат, черт его знает, когда вернется. Когда он здесь, у меня меньше времени на то, чтобы спать и видеть сны. Я стряпаю, прибираюсь, стираю. Я люблю стирать. Поднимаюсь на крышу, встаю на колени и тру изо всех сил, вверх-вниз по доске, полощу, выжимаю и вешаю. Ах, выстиранное белье в руках – олицетворение искупления грехов, доступное каждой женщине. Незримый ангел взнуздывает тебя, привязывает постромки к твоим запястьям и повелевает – до последнего пятнышка!
Все мое тело заходится от боли. Затылок, предплечья, спина вдоль хребта – в огне. Ногти размягчаются, отколупываются. Но я не прекращаю. Даже когда я была Гедальей, у меня не было таких мышц на руках. Пот стекает по лбу в глаза, как потоки дождя. Ах, если бы я только могла отстирать так свою душу, выполоскать, выжать и повесить ее, обнаженную и выбеленную, на просушку под палящим солнцем! Наконец я встаю, чтоб открыть девчушке, стоящей за дверью.
Джимуль. Заходи,
Масуди.
Я забираю у нее свернутый шерстяной ковер и волоку его в угол моей комнатки, где составлены предметы, которые я собрала за последние три недели: глиняный
Джимуль. Передай от меня маме тысячу благодарностей.
Масуди. Тысячу? Да у меня весь день на это уйдет…
К моей первой свадьбе мама передала мне свое собственное приданое, сохранившееся целиком в превосходном состоянии. Кто бы поверил, что в моем преклонном возрасте – двадцать девять лет – я буду клянчить по соседям еще одно приданое, как распоследняя нищая…
Масуди. Почему ты так долго спала?
Джимуль. Устала.
Масуди. Причесать тебя?
Крошка Масуди усаживается позади меня на ковер и начинает водить по моим волосам костяным гребнем, черным, с длинными зубьями. От жары рубашка липнет к спине. Порыв влажного ветра приносит ароматы пряностей – корицы, куркумы, аниса, тмина, а вместе с ними – вонь бойни, птичьего помета и человеческих испражнений. И кажется даже, что можно различить острый запах выделываемых кож, доносящийся от далеких чанов красильщиков в Старом городе.
Масуди. Он придет сегодня? Толмак?
Джимуль. Говорят “толмач”.
Масуди. Но он придет сегодня?
Джимуль. Когда я ждала его, он не пришел, так что, по-видимому, придет, когда я его не жду.
Масуди. А сегодня ты ждешь?
Как же я могла проспать так долго? Как видно, меня доконало напряжение ожидания. А что, если Гавриэль приходил, пока я спала? Сразу после утренней молитвы? Слыхано ли, чтобы жених пришел, тихонько постучался, а когда ему не ответили, повернулся и ушел? Жених ведь должен двери вышибать, чтобы попасть к своей невесте. Может, когда речь идет о второй жене… Да нет, он не приходил. Обещал дать мне ответ и исчез. Это все его жена, она во всем виновата, из-за нее все застопорилось.
Масуди. Правда я буду танцевать на твоей свадьбе? Я хорошо танцую. Гляди.
Масуди скачет по ковру. Босые ее ноги все в грязи. Бубнит, напевая известную свадебную песню. Шестилетняя девочка подражает движениям зрелых женщин, с тяжелой грудью и свисающим животом. Она бьет в ладоши, потом лодочкой складывает ладонь над глазами, виляет маленькой попкой, моргает и дергает языком, заливаясь в улюлюканье и прикрывая рот рукой. По мне, так танец ее никуда не годится. Неприятно говорить о детях, что есть в них что-то деланое, но рядом с детьми у меня всегда возникает такое чувство. Все они только и знают, что передразнивать и обезьянничать. И в Хорбице дети передразнивали взрослых, но не так же грубо.
Масуди. Правда, красиво?
Джимуль. Да,