Рои Хен – Души (страница 37)

Масуди. Тетя, я его видела! Видела толмака!

Джимуль. Где, с чего вдруг? Ты уверена?

Масуди. Да, с этими кудряшками и в очках. Он шел, как дедушка Сино.

Джимуль. Дедушка Сино хромает. Это не он.

Масуди. Он, он. Это он, толмак.

Сердце мое громко стучит, громче молотков чеканщиков по меди на площади Сефарин. Я снова проверяю свое отражение в подносе. Ресницы подведены, губы накрашены. Боевая раскраска женщины, вступившей на тропу войны с мужчиной, только вот я готова сдаться. До схватки и без всяких условий.

Лет за сто до этого я смотрела в зеркало и видела Гедалью, а в зрачках его видела Геца, жившего лет за сто до него. Я удаляю всякое воспоминание о двух мужчинах, которыми я была, мне предстоит мобилизовать всю женственность, спящую во мне, это единственное оружие, оставленное мне Богом для борьбы с моим возлюбленным, тем, что когда-то был женщиной и начисто позабыл, что это значит, да сотрется его имя.

Я слышу тяжелое пыхтенье Гавриэля внизу лестницы и мчусь к нему, подбирая рукой подол платья.

Джимуль. Господь Вседержитель, что с тобой случилось? Пойдем, марбо́н, бедняжка, пойдем, обопрись на меня.

Гавриэль. Нет, нет, стыдно, соседи смотрят. Что это, кто тебе всю физиономию разрисовал?

Джимуль. Никто, я сама. Чего это ты хромаешь, тебе кто-то что-нибудь сделал?

Гавриэль. Никто, я сам.

Джимуль. Как это сам?

Гавриэль. Я тебе все расскажу, как только мы зайдем внутрь. У нас мало времени, я сказал жене, что иду к цирюльнику.

Джимуль. К цирюльнику?.. Хорошо хоть не к резнику.

Не так я представляла себе его появление. Не хромающим, потным и раздраженным. Прежде чем войти в квартиру, он протягивает руку и небрежно лобызает мезузу[82]. Мезузу целует, меня нет.

Гавриэль. Ах-ах-ах-ах!

Джимуль. Тихонько, тихонько, н’аби башк[83].

Хромая, он ковыляет внутрь, переступая грязными босыми ногами, и плюхается на свое постоянное место, низкий круглый табурет, обитый кожей и давно утративший всякую мягкость. Он из тех мужчин, которые всегда садятся на край сиденья, как будто не только их сердцам, но даже и задницам затруднительно принимать на себя обязательства. Из тех, что просят не беспокоиться ради них, ничего для них специально не готовить – ни поесть, ни попить, и все это вовсе не из скромности, нет-нет, это их способ заставить ближних еще пуще ухаживать за собой. Если с Гавриэлем упорствовать, то он отлично начинает пить и уписывать все за обе щеки и не только не ограничивается краешком стула, но и растягивается на перине, дабы вздремнуть для улучшения пищеварения. Принц, да и только.

Джимуль. Дыши, мой принц, дыши глубже. Хочешь что-нибудь выпить, перекусить?

Гавриэль. Нет-нет, нет. Ничего не надо, спасибо. И вправду заскочил лишь на минутку.

Я не обижаюсь, Гавриэль – человек занятой, да и, по сути, сегодня нам не нужно много времени. Я забираю у него би́брас, его потертые открытые кожаные туфли, и ставлю их у стены. На плечи у него наброшена зо́ха, черный сюртук без пуговиц, под которым виднеется тса́мир, выцветшая сорочка, заправленная в сарва́ль – шаровары, подвязанные ремешками у колен. Закусив губу, он изучает рану у себя на ладони.

Джимуль. Ты заметил, всякий раз, когда ты исчезаешь, небеса насылают на тебя какую-нибудь драку, или хворобу, или рану, не о нас будет сказано?

Он снимает с голову ша́шию, круглую невысокую шапочку без полей, и его кудряшки сразу расправляются и встают дыбом. Ему и вправду нужно постричься. Глаза за поцарапанными стеклами круглых очков кажутся маленькими и грустными. Он ругается высоким женским голосом, в котором всегда слышится отзвук голоса Гейле, точь-в-точь как в моем голосе можно услышать шероховатость голоса Гедальи.

Джимуль. Может, ты перестанешь ругаться и объяснишь мне, что случилось?

Гавриэль. Я наступил на рыбу.

Джимуль. Что? Как? Где?

Гавриэль. Это не смешно.

Джимуль. Как раз смешно. Как человек может наступить на рыбу? Ты ходил по воде?

Гавриэль. Я наступил на рыбий хребет, который кто-то бросил на землю. Несколько острых костей я уже вытащил из ноги, но, кажется, осталось еще.

Джимуль. А почему ты был босиком? Ты выходил из меллы?

Гавриэль. Да.

По нашим законам, еврей, выходящий за стены меллы, должен разуваться. Запрет соблюдается особенно строго на улицах, где есть мечети. Временами евреям позволяли ходить за пределами меллы в соломенных сандалиях, временами же хотели видеть их босыми и униженными.

Джимуль. Ничего страшного, кто ходит босиком, не истреплет туфель. К тому же это залог того, что ты не уйдешь от меня далеко.

Гавриэль. В Алжире евреи уже одеваются во французские костюмы, а мы тут ходим босиком как последние скоты.

Джимуль. Почему скоты? У нас и евреи, и мусульмане ходят босиком, потому что все чувствуют себя на улице как дома.

Гавриэль. Неправда, если ты увидишь за стенами меллы босого человека в возрасте, то это всегда будет еврей. Или распоследний бедняк.

Джимуль. Не переживай, с таким носом, как у тебя, никто не подумает, что ты бедный. Правда, в Венеции это было поэлегантнее, с красными колпаками.

Гавриэль. Я же это самое и говорю! Носить шляпу я готов. Мало ли можно придумать знаков, чтобы выделить нас? Пусть пришьют нам какую-нибудь латку на одежду, я знаю? Или даже что ты скажешь о такой идее – обязать каждого еврея носить цветок на лацкане? Симпатично, а?

Джимуль. Даже очень. Так и ты бы когда-нибудь принес мне цветок. Из всей этой твоей болтовни я так и не поняла, чего ради ты поперся за стены меллы.

Гавриэль. Я же сказал – я пошел к цирюльнику.

Джимуль. Ты не мне это сказал, а твоей жене, не путай. Твоя жена – это та, с двойным подбородком. А я худая, как ха́ска ла́бса са́йа – подсвечник в юбке.

Гавриэль. Все, закончила? Уже весь яд выпустила?

Джимуль. Осталось еще немного, я его на потом придержу. С каких это пор ты стрижешься за пределами меллы?

Гавриэль. Это цирюльник при консульстве. Он обслуживает только сотрудников и приближенных.

Джимуль. Ну ясно, великий толмак!

Гавриэль. Кто?

Джимуль. Если ты пошел к цирюльнику, почему не постригся?

Гавриэль. Потому что я шел себе, задумавшись, и тут наступил на эту рыбину, пропади она пропадом. Не мог же я пойти к цирюльнику с рыбьими костями в ноге.

Джимуль. И о чем это ты задумался? Обо мне? О чем тебе вообще думать все время? Ты что, Рамбам[84], а́лла йира́хму?[85] Зачем ты утруждаешь себя?

Гавриэль. Джимуль, хаби́бти[86], я мужчина, я не обязан рассказывать тебе о каждой своей мысли. Ах! Ай! Ва-а, ва-а!

Джимуль. Дай сюда ногу. Мужчина… Какая-то колючка в ноге засела, а крику, словно его на саблю насадили.

Гавриэль. Оставь, я сам ее выну.

Джимуль. Ты со всеми этими своими очками ничегошеньки не видишь. Дай сюда, марбон, бедненький ты мой. Убери руку. Убери, я сказала! Расслабься, дыши, ты совсем не дышишь. Что это, Господь Вседержитель, да у тебя кровь идет. На какую рыбу ты наступил, на акулу?!

Не так я представляла визит моего будущего жениха. С другой стороны, извлечение рыбьей кости из ноги не есть ли самое совершенное проявление интимной близости между мужем и женой?

Я приношу кувшин с водой и, скрестив ноги, усаживаюсь на ковре перед гостем. Плещу воду ему на ступню и вытираю ее подолом платья. Только став женщиной, я поняла, как слабы мужчины, а Гавриэль, верно, самый слабый из них. Действительно, каким дарованием нужно обладать, чтобы поранить ногу костью дохлой рыбы. Мне все равно, что платье намокает. Мои уложенные волосы растрепались, но я не утруждаюсь собрать их, просто заправляю за уши. Лижу ступню Гавриэля. Язык – нежный орган, он сразу чувствует колючки, даже самые маленькие. Меня не заботит, что подошва грязная. Это привычная, любимая грязь моей сестры Гитл, моей возлюбленной Гейле, моего жениха Гавриэля.

Джимуль. Что смешного, махбу́ль?

Гавриэль. Щекотно.

У Гавриэля, как и положено тому, кто перелился в новое тело, переливчатый смех. Кадык поднимался и опускался под короткой бородкой, словно он глотает воду.

Гавриэль. Ах! Вот она, косточка!

Я пытаюсь ногтями вытащить рыбью косточку из его ступни. Из ранки выдавливается несколько капелек крови. Я пробую их на вкус. Горячие и соленые. Спрашиваю как бы невзначай.

Джимуль. Ты говорил с женой о том, что…

Гавриэль. Говорил, конечно же, говорил. Теперь я понимаю, вот в честь чего ты так накрасилась.

Джимуль. С какой стати! Я накрасилась ради тебя. Ты сам когда-то был женщиной, Гавриэль. Ты должен понять.

Гавриэль. Кто красился в венецианском гетто? Куртизанки красились, не мы же. Кроме того, я-то был женщиной, но ты была мужчиной, и ты отлично знаешь, как вскружить голову мужчине.