Рои Хен – Души (страница 39)
Джимуль. Вот они!
Захватываю пальцами один из локонов, немножко натягиваю его и обрезаю кончик. Я стригу его, а он мне рассказывает. Когда люди знают друг друга свыше двухсот лет, они слышат не только то, что сходит с уст, но и то, что застревает в горле.
Гавриэль. …Короче говоря, я час, два, три сохну у входа в консульство. Господь Вседержитель, ни стула, ни поручня, стою себе как бесплотный дух, как тень, даже хуже, чем дух и тень, ибо дуновение ветра и тень – подлинное сокровище таким летом, как наше.
Джимуль. Посмотри-ка на меня, нет, так неровно.
Гавриэль. Говорю себе: ты наивен, Гавриэль, с чего бы консулу Британии награждать тебя от щедрот своих? Ты поистине верил, что Джон Драммонд Хэй[88], собственной персоной, уделит тебе толику своего времени? Но и возвращаться несолоно хлебавши мне было стыдно, потому что чиновник меня уже приметил. Слышала о новых соглашениях с Британией? Как не слышала? Будущее тебя совсем не занимает, а?
Джимуль. Не задирай подбородок.
Гавриэль. Короче, чуть было я совсем не отчаялся, входит мужчина, и не поймешь, двадцать лет ему или шестьдесят, в черной от пыли
Джимуль. Прости, сними очки.
Гавриэль. Возьми. И вот это создание, этот пустынный вождь подходит к чиновнику и сообщает тому, что ищет работу. Чиновник, естественно, посылает его ко всем чертям, и по-английски, и на дариже[89]. А тот никуда не уходит и утверждает, что в совершенстве знает девять языков. Чиновник парень образованный, и, конечно, сомневается, и спрашивает пустынника: “Do you speak English?” Тот отвечает: “Yes”. Спрашивает его: “Parlez-vous Français?” Отвечает: “Oui”.
Джимуль. Не шевелись.
Гавриэль. Я, понятно, не могу удержаться и включаюсь в разговор. “Italiano?” – “Si”. יידיש? – יאָ
[90].
Джимуль. Перестань дергаться, ты хочешь, чтобы я тебе ухо отрезала?
Гавриэль. Я заподозрил, что он один из наших, ну, знаешь, из переселившихся душ. Сколько мы мечтали найти еще одного переселенца, как мы! Спросил его на языке страны Ашкеназ[91], откуда господин прибыл, в каком году родился. Не отвечает. Попробовал по-итальянски, тоже ничего. Только бровь поднял и разозлился. Потом зашел господин Рагшаб – знаешь, кто это? Я тебе о нем рассказывал…Тьфу… Кхе-кхе… Тьфу…
Джимуль. Что случилось?
Гавриэль. Волосы в рот попали. Господин Рагшаб – король фиников, один из самых богатых негоциантов в Марокко. Что же понадобилось финиковому королю в британском консульстве? Толмач ему нужен! Тот сразу вскидывается: “Меня, возьми меня! Я на девяти языках говорю! Йес, ви, си, йо!” Что-то во всем этом есть с душком, так я его и спрашиваю, на чистом
Джимуль. Ну, я бы не сказала, что это самый страшный грех. Люди хотят как-то зарабатывать себе на пропитание.
Гавриэль. Но это наглость.
Джимуль. Ну и что? Наша Венеция была республикой наглецов.
Гавриэль. Венеция все еще существует, знаешь ли.
Джимуль. Нашей Венеции нет. Я слышала, больше нет никаких гетто, Наполеон “освободил” евреев.
Гавриэль. Джимуль, я же на середине рассказа. Короче говоря, поняв, что тот ему наврал с три короба, господин Рагшаб хотел отрубить ему голову, даже саблю выхватил. Такие, как он, могут это сделать и выйти чистенькими. Но я взмолился за его жизнь, и господин Рагшаб его помиловал.
Джимуль. Экая добрая душа, согласился не рубить голову несчастному бедняку.
Гавриэль. Да нет, он самый настоящий джентльмен, поверь мне. Спросил меня, откуда я знаю все эти языки. Я ответил, что я толмач и зовут меня Гавриэль Сиксо. Так ты сынок старика Сиксо? – спрашивает он меня. Того, которому отрубили ухо, потому что он что-то там не расслышал и перевел неверно? История не повторяется, говорю я господину Рагшабу, объясняя, какая несправедливость была допущена по отношению к моему отцу, несправедливость, за которую я расплачиваюсь по сей день. Я сказал ему, что тоскую по Гибралтару, где я вырос. Обещал ему, что если только он предоставит мне такую возможность…
Джимуль. Ты знаешь, что у тебя одно ухо ниже другого?
Гавриэль. Ты меня не слушаешь, Джимуль!
Джимуль. Слушаю, однако суть-то в чем? Знала бы, какой длинный у тебя рассказ, я бы тебя не только постригла, но и новый кафтан тебе сшила.
Гавриэль. Ладно, я уже добрался почти до самой сути. Оказалось, что финиковый король собирается предпринять поездку в Британию, хочет завозить туда финики и…
Джимуль. Что сейчас, снова волос наглотался?
Гавриэль. Он предложил мне присоединиться к нему в качестве переводчика. Такой возможности больше не представится. Сказал, что попытается помочь вернуть меня под попечительство! Понимаешь, что я сказал? Сертификат! Мне больше не придется разуваться за стенами меллы. Мне будет позволено ездить верхом на лошади. На коне! Я тут заглянул на днях к Абдалле-седельнику, просто так, посмотреть, вообразил, как я сижу на коне, высоко-высоко…
Джимуль. Нет, на этой стороне все еще покороче…
Гавриэль. Джимуль, ты слышишь, что я говорю? Мне предстоит уехать. В Британию.
Джимуль. Навсегда?
Гавриэль. На несколько месяцев. Если контракт продлят… тогда… но я и мечтать об этом не смею. Я отличный толмач и заслуживаю это. Ты бы тоже могла поехать, если бы были женщины-толмачи. Может, когда и будут, кто знает? Мир меняется, и мне предстоит стать частью этого, повидаю разные страны…
Джимуль. Навидались уже.
Гавриэль. Познакомлюсь с разными людьми…
Джимуль. Назнакомились уже.
Гавриэль. Я еду в Европу, Джимуль, глядишь, и до Венеции доберусь. Смогу побродить по каналам, которые до сих пор являлись мне только во снах. Я уже дышать не могу в этой мелле, со всей этой бедностью, грязью, мелочными сплетнями. Мне обрыдло быть
Джимуль. Секундочку… Ты что, едешь с детьми?
Гавриэль. Ты думала, я их тут оставлю? Финиковый король оплачивает путешествие всей нашей семьи. Он сказал, что нельзя экономить на таком даровании, как у меня.
Джимуль. Твоя жена тоже едет?
Гавриэль. А как же, не здесь же ее оставлять.
Ножницы выпадают у меня из рук и стукаются о пол с пронзительным металлическим взвизгом. Я хочу их поднять, но пол так далеко.
Я заставляю себя согнуть колени, плечи мои опадают, и я протягиваю руку к ножницам. Распластываюсь на полу за спиной у Гавриэля. Когда мы были в Венеции, Британия была дальше, чем следующая реинкарнация. Я молюсь: пусть у меня остановится сердце и, открыв глаза, я снова окажусь в утробе чужой женщины, в другой стране, в ином столетии.
Гавриэль. Помню первый раз, когда папа посадил меня на лошадь, в Гибралтаре. Мне было семь лет, я страдал тяжелым кожным заболеванием, и отец хотел поднять мой дух. Помню запах кожи от седла и сладкий запах побитой травы. Ноги мои не были достаточно длинны, чтобы продеть их в стремена, но я взирал на мир сверху. “Браво, Гавриэль! – кричал папа. – Браво!” Я хочу быть хорошим отцом, как он.
Я поднимаюсь у него за спиной. Кем я буду – Далилой, забравшей у Самсона силу вместе с волосами, или Иаильей, вонзившей кол в голову Сисары?[92] Но язык мой острее ножниц.
Джимуль. Если хочешь быть хорошим отцом, Гавриэль, будет лучше, если ты вернешься в Фес через восемь месяцев. Может, даже через семь.
Ах, какая тишина. Первобытное безмолвие. Молчание мужчин.
Гавриэль. Что?
Джимуль. Ты слышал меня.
Гавриэль. Я не понял.
Джимуль. Ты понял, понял.
Гавриэль. Тебе ведь сказали, что ты бесплодна, нет?
Джимуль. Ну мало ли что сказали. Говорят еще, что смерть – конец жизни.
Гавриэль. То есть ты хочешь сказать…
Джимуль. У меня не текла кровь больше месяца. Может быть, два месяца.
Гавриэль. С определенного возраста у женщин прекращается…
Джимуль. Мне двадцать девять лет, Гавриэль. В летах, конечно, но есть еще время до того, как это прекратится.
Гавриэль. Не говори со мной, как с мужчиной, который ничего не знает. Я был женщиной, напомню тебе! Я только спрашиваю, уверена ли ты в том, что говоришь, может, ты перепутала с подсчетом дней…
Джимуль. Ты как-то сказал, что дети – твое исправление. Ну так вот, и мне тоже будет исправление. Благодаря тебе. Ты меня исправил.
Гавриэль. Но постой… то есть… когда…
Кажется, великий толмач не понимает больше ни одного языка. Правда, невелика мудрость знать языки, надо еще, чтоб было что сказать, а иначе что? Тебе говорят
Пальцы Гавриэля ползут по его затылку в поисках непокорного локона, но волосы его слишком коротки, чтобы дотянуть его кончик до рта и начать сосать. Поразительно, как велика сила привычек, и особенно такой глупой привычки, как сосание пряди волос, когда тебя одолевает тревога. Какой смысл волочить такое поведение из тела в тело на протяжении свыше двухсот лет? Но вот он поднимается с табурета.
Джимуль. Все, ты уходишь? У тебя на голове словно полгребешка, как у петуха, который только что встал ото сна.