Рои Хен – Души (страница 30)
– Это же непроизвольно! Может, от холода. Если я простужусь и умру, это будет твоя вина. Сам сюда меня завез, а теперь злишься. И мало всего этого, мне еще нужно в кустики на минутку… Подожди меня здесь и не подглядывай!
– Можно подумать, – проронил он, – я не видел тебя за этим занятием.
Потрясенная Гейле вытаращила глаза, похоже заподозрив, что, подобно другим подросткам, Гедалья с крыши подсматривал за ней в микве.
– Когда мы были маленькие, – успокоил он ее. – В предыдущем воплощении.
– А, в предыдущем…
Гейле скрылась за деревьями, и Гедалья, взиравший на море под хлеставшим в лицо ветром, невольно услышал очередное “ик”, а затем журчание, на миг затихшее и зазвучавшее снова.
Души дорогие, праматерь Ева или, скажем, Беатриче Дантова, не будь рядом помянута, не бегают по малой нужде. А вот Гейле побежала, и хорошо, что так, ведь иначе и лопнуть недолго.
– Итак, я привез тебя сюда, дабы принести тебе добрую весть, – торжественно заявил Гедалья, как только она вернулась. – Завтра, когда колокола прозвонят пять часов, мы отправляемся в путь.
– Что? Куда? – Гейле в изумлении уставилась на него.
– Что значит “куда”? В Хорбицу.
Расхожее мнение, будто испуг – верное средство от икоты, оказалось верным. Гедалья вынул из кармана листок бумаги, бывший для него дороже всех сокровищ дожей.
– Это карта нашего пути в Хорбицу, – возгласил он.
Гейле покачала головой, словно не веря.
– Ее нарисовал для меня надежнейший еврей по имени Ахарон бен-Йосеф. Он странствующий учитель, объездил полмира, а теперь направляется во вторую его половину.
– Он бывал в Хорбице?
– Он сам нет. Но он смог точно указать, где она находится.
– Каким образом?
Гедалья водрузил ногу на поваленное дерево. Гейле встала, скрестив руки, по другую сторону ствола, сейчас она походила на дебелую крестьянку, начисто лишенную воображения. Губы ее были сжаты.
– Я повстречал его в синагоге. Когда увидел, то сразу вспомнил моего меламеда в Хорбице. Тот вечно грозился, что если мы не будем его слушать, то он посадит нас в телегу, отвезет в Шварце Туме и продаст там на ярмарке. И так как мне вспомнилась эта история, я поделился ею со странствующим гостем. К моему удивлению, он сообщил мне, что Шварце Туме – не выдуманное местечко, но настоящий город в этом мире, где действительно проходит ярмарка. Вот только он не помнил, чтобы там продавали строптивых школяров. К местечку Белая Церковь это второе название, означающее Черная Мерзость, давно прилипло.
– И как это все связано с Хорбицей?
– Очень просто! Он нарисовал мне карту. Вот, взгляни, это все – области Подолье и Волынь в Речи Посполитой. Эта вот линия – река Рось, эта точка – Шварце Туме, о которой говорил мой меламед. И так по всему выходит, что где-то здесь должна находиться и наша маленькая Хорбица.
Гедалья утаил истории о жутких погромах, о которых поведал ему странствующий гость. Он также не стал упоминать о работорговле, процветавшей в этих краях в те времена. Он верил, что Господь оградит их от опасностей в их странствии. Гейле опустилась на мокрый ствол. Похоже было, что силы внезапно оставили ее.
– Нельзя поддаваться сомнениям, Гейле, это наше испытание. Я приобрел нам место на корабле. В это время года корабли редко уходят в море, но есть один купец по имени… Не смотри ты на меня так, Гейле! Мы поплывем торговым маршрутом и бросим якорь в порту Констанца на Черном море. А там все уже просто: найдем еврея, который едет на ярмарку в Бердичев или, что еще лучше, на ярмарку в Шварце Туме, и все – приехали! Мы венецианцы, властители морей, наши деньги везде ценятся. Все путешествие продлится месяц, может, даже меньше! У меня есть деньги, много денег, у нас ни в чем не будет недостатка. Главное – карту не потерять.
– Ты все это всерьез, – то ли спросила, то ли подтвердила она.
– Конечно. Корабль отплывает завтра.
– Завтра? За нами что, кто-нибудь гонится?
– И кто же за нами гонится? – взорвался Гедалья. – Мертвый возница, вот кто! Павел-гой, которого мы убили, вот кто за нами гонится. Следующее воплощение гонится за нами, то, в котором нам уже не быть изнеженными детьми из Венеции, а станем мы какими-нибудь крысами, если не чем-нибудь похуже!
– Ты предполагаешь исчезнуть, не сказав никому ни слова? – Гейле говорила безмятежно, будто сидела перед уютным пылающим очагом, но перед ней пылал не очаг, а Гедалья.
– Им нас в жизни не понять. А всем, кто встретится по дороге, мы станем говорить правду – что мы брат и сестра, что нас зовут Гец и Гитл и что мы возвращаемся домой.
– Я не могу пропустить свадьбу Брайне. – Гейле покачала головой, коса мотнулась из стороны в сторону.
Гедалья подумал, а не открыть ли Гейле, что ее добросердечный папаша заложил обручальное кольцо ее матери ради лукавой куртизанки, подстроившей ему ловушку, в которую он так и бросился очертя голову. Но он сдержался. Девушка же все упорствовала:
– А ты, ты подумай о своем отце. У него же никого, кроме тебя, нет. Он останется совсем один.
– Пусть остается один и умрет в одиночестве.
– Разве можно так говорить, Гедалья! – укорила она. – Ты стремишься к исправлению твоей души, а сам грешишь невоздержанностью в словах. Ты заявил, что я твой ангел-хранитель, так позволь же мне охранить тебя от этого опасного путешествия.
В этот миг Гедалья осознал: мало того, что Гейле не поедет с ним, – все последние девять месяцев были потрачены напрасно. С тем же успехом он мог рассказывать о Хорбице мраморной донне. Он быстро устремился прочь, разбрызгивая грязь во все стороны. Гейле торопливо последовала за ним, окликая его по имени, но ему сейчас даже голос ее был невыносим. Но тут она выкрикнула другое его имя, слетевшее с ее уст с итальянскими переливами:
– Постой, Геце!
Гедалья остановился.
– Это полное безумие. Но я согласна. Мы поедем в Хорбицу вместе.
Они договорились встретиться в порту назавтра, когда колокола отобьют пять часов.
Траурная трапеза
Души, я сделал все возможное, лишь бы не описывать ту траурную трапезу, однако о ее завершении я все-таки поведаю.
На всех свободных поверхностях громоздились тарелки с объедками, сырные головы, рыбьи хребты, бокалы с кислым вином и истрепанные молитвенники. Дверь была открыта, и посетители свободно входили и уходили, лишь малая часть из них пришли помянуть покойного, большинство же заключали сделки или сговаривались о помолвках, а некоторые – те, что кучковались под портретом Саломоне Альгранати, – увлеченно обсуждали конспирологические версии.
– Я ни на что такое не намекаю, – гнусавила соседка, госпожа Муттали, – но вот моя сестра, она прислуживает на постоялом дворе в Гетто Нуово, сказала, что Клаудио жрал там вчера (она назвала Гедалью его нееврейским именем), и это когда его отец покоится мертвый на смертном ложе. Как я уже говорила, я ни на что такое не намекаю, Боже упаси…
– Если вы не намекаете, так я намекну, – вмешался господин Абуаф, живший этажом ниже. – Кто позволяет себе заявиться на похороны собственного отца в зеленой сорочке?
– Позвольте добавить к этому, – присоединился господин Муттали. – Несколько месяцев назад я проходил по коридору и слышал, как сын кричал на отца: “Я тебя убью!” Как можно сказать такое своему отцу?
– А утром в гондоле? Он же поставил ногу на гроб отца. На гроб!
– И не плакал на похоронах.
– Не плакал?! Да у него улыбка не сходила с физиономии.
– Негодяй.
– Точь-в-точь как его отец.
– Отец был просто ворюга-сквалыжник, а этот – убийца.
Вот и знак свыше, что надо убираться отсюда, подумал слышавший все Гедалья. Под фалдой сюртука он скрывал заранее приготовленный пухлый кошель, в котором были монеты разных стран и несколько принадлежавших его матери золотых украшений – единственные, которые его отец не осмеливался ставить на кон, – и, конечно, самое ценное – карта дороги в Хорбицу.
– Куда это ты, Гедалья? – спросил Меир Бассано, отец Гейле. – Некрасиво будет, если скорбящий сын покинет дом в разгар траурной трапезы. – Приблизив губы к самому уху Гедальи, он тихо проговорил: – Я знаю, что вы встречаетесь, Гедалья. Поначалу я даже рад был… Думал, что ты можешь стать ей… Сефардская семья, как у тебя… Но теперь я… прошу тебя… По крайней мере, пока не…
Он хотел сказать следующее: “Я обнаружил, что ты встречаешься с моей дочерью, Гедалья. И предпочел ничего не замечать, потому что надеялся, что ты возьмешь ее в жены, не раскрывая тайны ее шрамов и того, что один жених уже послал нас к чертям собачьим. И в своей алчности надеялся также припасть к капиталу семьи ростовщиков-сефардов, невзирая на ужас, который внушал мне твой отец. Я отказался от жалких остатков чести, даже когда ты продолжал встречаться с ней, не испросив у меня ее руки и даже не обратившись ни к раввину, ни к свату. Я продолжал молчать, потому что я трус. Но теперь я объявляю тебе, пусть и косноязычно, что не дам тебе убить мою дочь, как ты убил своего отца”. Вот что он собирался сказать.
Гедалья же думал про себя: “Да,