Рои Хен – Души (страница 29)

– Ты слышишь скрипки? – спросил он, и она кивнула с улыбкой, обнажившей розовые десны.

В Венеции восемнадцатого столетия, Венеции Гедальи и Гейле, никто и предположить не мог, что настанет день, когда Дворец дожей позволит детям носиться по своим коридорам, а люди всех религий будут стоять в очереди в базилику Сан-Марко, и отнюдь не для того, чтобы вознести молитву. Кто бы поверил, что влюбленные пары будут сниматься в поцелуе на фоне моста Вздохов, по которому осужденные преступники отправлялись в свой последний путь?

Гедалья и Гейле проплывали мимо этих известных мест, бесшумные, как гондолы. На одном из маленьких мостов они остановились словно заколдованные. Над ними висела полная луна. Она была такая желтая, будто сделана из крема забайоне. Если смотреть перед собой, то казалось, что город складывается, точно вырезанный из бумаги, и исчезает за поворотом канала. Совершенный миг для селфи. Как хорошо, что пройдет еще триста лет, прежде чем оно станет возможным.

Когда-то Бог благословил человека даром речи, тем самым сделав его отличным от скотины. Однако Бог благословил человека даром не менее чудесным, чем речь, – способностью молчать.

Они опустили взгляды на воду. Под мостом проплыла гондола, смешав их отражения в черной воде. Отраженные соединились и сделали все то, о чем двое на мосту и помыслить не смели. Да, нет ничего нового под солнцем, но под луной случается немало новых вещей.

– Ты принесла одно яблоко? – спросил Гедалья.

Гейле протягивала ему красное яблоко. Пару раз надкушенное. Скромность подсказывала повернуть к себе яблоко целой стороной, однако Гедалья вонзил зубы там, где плода коснулись ее зубы, и, приникнув губами к мякоти, всосал сок. Он боялся, что она выговорит ему, что заявит, что это отвратительно, или же зайдется в уже хорошо знакомом ему приступе хохота, но Гейле лишь взяла яблоко из его рук и впилась зубами в том же самом месте.

Души дорогие, вся проблема в том, что воспоминания о более чистых, неискушенных днях не в силах облагородить настоящее. Напротив, при взгляде сквозь мутные очки настоящего прекрасное прошлое начинает выглядеть загаженным, постыдным, вызывая в человеке угнетение и тоску.

Толстые и длинные стволы деревьев вбивались в дно. Эти сваи поддерживали то, что превратится в землю Венеции, в землю, на которой и будут построены площади, церкви и дворцы. И по сей день под Венецией растет перевернутый лес – дело рук человеческих. Бесчисленное множество стволов, лишенных листвы, птичьих гнезд, корней.

Воздух был очень холоден, но сух. Удары работников, вбивавших сваи в дно, с силой отдавались от стен. Один издал стон, другой исторг забористое ругательство, и Гейле покраснела, от шеи к вырезу лифа. Гедалья представил, как краска стыда распространяется дальше, как розовеют груди, как наливаются багрянцем соски. Когда-то Гитл предлагала ему пожевать кончик ее косы, и он тогда яростно отверг предложение, но сейчас он затолкал бы эту косу в рот целиком, он вожделел ее…

Минутку, души дорогие! Только заикнись про эротику, как она тут же попытается затмить собой все. И мы начинаем листать книгу, выискивая следующую грудь, очередной изгиб бедра, наклон шеи, слюну в уголках рта. Тьфу! У нас же есть божественная миссия – мы заняты очищением души.

– О чем ты думаешь? – полюбопытствовала Гейле.

– Размышляю о скорби подземных странствий, – солгал Гедалья. – Я вчера читал об этом и вдруг сейчас вспомнил.

По еврейским верованиям, всякий, кто похоронен за пределами Святой земли, роет под землей себе ход в Иерусалим, чтобы появиться из него в день воскрешения мертвых. Праотец Иаков заставил Иосифа поклясться, что тот не похоронит его в Египте, но лишь в Святой земле, дабы избежать испытания скорбью перемещения по подземным ходам.

Но Гейле усомнилась в ответе и пожелала знать, какие мысли действительно вертятся у него в голове.

– Я спрашивал себя, как пророют ход те, кто похоронен у нас в Венеции, на острове, окруженном водой. Или они нырнут и под водой доплывут до Святой земли?

– Как-то раз ты сказал, что, согласно теории реинкарнации, душа покидает тело, избавляется от старой одежды и надевает новое одеяние, разве не так?

– Да, верно. Тело – это всего лишь одежда, но… Это такой сложный вопрос, потому-то я и размышлял о нем! – Скрестив ноги, Гедалья продолжил вглядываться в мертвый лес Венеции, дабы охладить пыл вожделения.

Поцелуй в те времена не был овеян такой славой, как в наши дни. На еврейской улице не увидеть было мужа, целующего свою супругу. И даже в собственном доме. Обрученным это было запрещено, женатые же целовались в сокровенном и самом потаенном углу дома. Поцелуй не был обязательной промежуточной остановкой на пути к выполнению заповеди “плодитесь и размножайтесь”; по сути, это вообще была тайна за семью печатями.

Ученики в бейт-мидраше предавались фантазиям о Вирсавии, купающейся на крыше, о дочерях Лота. Гедалье, еще до знакомства с Гейле, однажды ночью приснилась Зерешь, повешенная жена Амана, и он проснулся весь в поту, оставшись лежать так: сна ни в одном глазу.

– Тебе холодно? Да? Иди ко мне, поцелуй меня, – Гейле сложила губы бантиком, – поцелуй меня, толстячок, младенчик ты перерослый. Ты у нас балованный, да? Этакий царственный неженка.

Гедалья поверить не мог, что Гейле позволит простому уличному коту облизать ее губы. Конечно, кошки пользовались почетом и уважением, с тех пор как специально были завезены на остров, чтобы бороться с крысами – разносчиками заразы, унесшей жизни многих добрых и достойных людей. Но чтобы целовать их в пасть? Дикость и несуразица.

Серый кот с удовольствием терся о Гейле. И Гедалье страстно захотелось огреть тварь тростью, однако он рассудил, что Гейле не поймет такой поступок. Тем более что, по венецианским поверьям, человек, убивший кошку, умрет в тот же год. А он не был готов умереть, пока не вернется в Хорбицу.

Хорбица. Он почти и позабыл о ней.

– Так, значит, все люди… – она икнула, – прошу прощения, все люди вокруг уже когда-то побывали в этом мире?

– Многие из них, – задумчиво ответил он.

– Но сколько это – “многие”?

– Тебе точное число назвать? Какая разница?

– Но если только грешники перевоплощаются, значит, многие люди вокруг нас – грешники?

Гейле опять икнула, ее икота, поначалу умилявшая его, начинала действовать ему на нервы.

Мокрые сучья похрустывали у них под ногами, они бродили в роще на острове Лидо, неподалеку от “дома жизни”. Столь далеко они забрались в поисках уединения. Гейле наплела родителям, что хочет поклониться могиле поэтессы-еврейки Сарры Копии Суллам. У Гедальи, в отличие от нее, не было нужды отчитываться о своих планах перед отцом.

– Мы окружены грешниками, – менторским тоном втолковывал Гедалья, – но они, в отличие от нас, не знают, что они грешники. Порой я смотрю на людей и пытаюсь угадать, кто из них возжелал жену ближнего своего, кто прелюбодействовал, кто ел трефную дрянь, кто спал с женщиной в нечистые дни, кто совершил соитие с женой брата, кто согрешил мужеложством, а кто скотоложством…

– Хватит тебе! – Она опять икнула. – Извращенец!

– Не я извращенец, а весь человеческий род. Каждому прегрешению свое наказание. Совокупившийся со скотиною перевоплотится в летучую мышь, возлегший с нечистою женщиной – в гойку, совокупившийся с мужнею женой – в осла. С матерью своей совокупившийся перевоплотится в ослицу. Мужеложец возвратится в мир кроликом или крольчихой – зависит от того, снизу он был или сверху во время сего грехопадения. Переспавший с женой отца своего обернется верблюдом. А возлегший с женой брата – мулом. Тот же, кто с птицею согрешит, переродится в ворона.[71] А тот, кто, как мы, совершил непреднамеренное убийство, будет изгнан в город убежища. Я, однако, не желаю оставаться вот в этом городе убежища.

– Откуда… ик… извини, откуда ты все это знаешь?

– Мир не народился вместе с нами, – объяснил он, – были те, кто перевоплотились до нас и, сумев исправить свои души, описали это.

– И нет в мире новых, чистых душ? – обеспокоенно продолжала Гейле. – Не понимаю…

Она сильно сжала губы, скривив лицо, чтобы сдержать икоту.

– Прекрати икать хоть на мгновение, и, глядишь, сумеешь понять!

– Ты сегодня придираешься ко мне… Что я тебе сделала? – Подавленная было икота вырвалась на волю.

– Нет, так разговаривать невозможно, Гейле!

Души дорогие, я знаю, что царицу Эстер или, скажем, Джульетту, не будь рядом помянута, в ключевые моменты жизни не обуревала икота, но вот с Гейле это приключилось, уж простите вы ей.

– Почему Пресвятой, да будет благословен, не сотворил нас бессмертными? – продолжила свой допрос Гейле, словно заметив серьезный изъян во всем механизме. – Он мог даровать нам бесконечную жизнь, в ходе которой мы смогли бы искупить все наши грехи. – Отвернувшись в сторону, она снова икнула.

Гедалья сделал вид, что не замечает, и она продолжала:

– Зачем умерщвлять нас, чтобы породить заново?

– Смерть подобна глубокому сну, позволяющему нам набраться сил для грядущего дня, – сказал он мягко, как обращается учитель к непонятливому ученику. – Мы должны сделать остановку между жизнями, дабы…

Гейле опять икнула. Гедалья взорвался и потребовал, чтобы она что-нибудь с этим сделала.