Рои Хен – Души (страница 28)
– Нет, Гейле, не надо! – задохнулся Гедалья.
И сегодня, сотни лет спустя, сердце так и сжимается от ярости. Из-за ощущения бессилия, которое с начала всех времен приковывало к месту бесчисленное множество представителей меньшинств, чьи верования навлекали на них людской гнев. И хуже того, из-за поражения на глазах девушки.
Впервые в жизни Гейле ела трефное. Видеть Гедалья не видел, из-за нависшего над ним массивной тенью рыбака, но слышал и скрип раздвигаемых ножом створок устрицы, и мерзкое хлюпанье, и рефлекторный позыв к рвоте, и финальный судорожный вздох.
– Проглотила, – ухмыльнулся рыбак, сидевший у Гедальи на груди.
– Что лишь доказывает, что вся ваша вера – ложь, – объявил тот, что со сломанным зубом.
– Теперь можешь слезть с него? – раздался звонкий голос Гейле.
В следующий миг рыбаки уже сидели в баркасе и старательно гребли прочь от берега – как люди, осознающие, что только что совершили преступление. И вскоре фигуры их расплылись в блестках солнечного света, отражавшегося от воды. В глазах Гедальи стояли слезы. Но не он бросился утешать ее, напротив, она постаралась подбодрить его:
– Не так уж и страшно было. Как хлебнуть воды из канала. Она была еще живая, когда скользила по горлу, а теперь, верно, путешествует во мне. Думаю, сейчас она примерно вот тут… – На глазах девушки выступили слезы, но пролиться им не дала широкая улыбка. – Никто ведь не узнает, правда? Это будет нашей тайной.
– Нашей, только нашей! – поклялся Гедалья.
Нет ничего, что сравнится с совместным прегрешением. Молодые люди двинулись прочь от злосчастной верфи, как внезапно Гейле согнулась в приступе тошноты. Левой рукой Гедалья обнял девушку, а правой придержал ей лоб. Третье прикосновение, самое долгое из всех. Пока Гейле рвало, тело ее выгибалось под одной его рукой, лоб с силой упирался в ладонь другой. Ослепительный солнечный свет, грохот верфи, близость ее бедер – и естество его восстало.
Души дорогие, не судите Гедалью строго, в том не было его вины. Это все тестостерон, эстроген и серотонин! Гормоны!
Духовное уступило телесному. И когда я говорю “духовное” и “телесное”, я имею в виду, что его дух уступил ее телу, которое постоянно ему мерещилось.
Души дорогие, в мире не было базы данных с фото, чтобы он мог бы рассматривать ее снимки в купальнике. И в те долгие дни, когда они не могли увидеться, Гедалья был вынужден рисовать ее образ, основываясь лишь на базе данных собственной памяти: круглое лицо, золотистая кожа, рыжие волосы, широкий рот, большой, почти как у коровы, язык, широкие плечи, а ниже – все сокровища мира.
Он начал осознавать жизнедеятельность человеческого организма как завода, ни на миг не прекращающего работы: сглотнуть слюну, моргнуть, вдохнуть и выдохнуть, стук сердца. С ума сойти можно. Любовь, которой он так опасался, внезапно стала представляться ему единственной тропой, ведущей к искуплению. Как написано в Книге Притчей Соломоновых, “любовь покрывает все их грехи”.
На свадьбе Йехуды Мендеса вино текло, как пот. Танцы были смешанными, мужчины вместе с женщинами, несмотря на полемику по этому вопросу, и Гедалья вдруг оказался танцующим со своей кузиной. Она надеялась, что между ними завяжется что-то, что закончится помолвкой. Он, со своей стороны, наступал ей на ноги, частью случайно, частью намеренно.
Пока гости напивались и объедались, Гедалья с тремя другими парнями волокли свежеиспеченного жениха в комнату уединения, находившуюся рядом с помещением, где происходила трапеза. Крепко выпившие, они, взревывая, пели:
Жениху-витязю вменялось в обязанность проделать брешь в “стенах” девицы посредством своего “меча”, дабы удостоиться “алмазов и сапфиров”. Под конец всем представили белую простыню, запятнанную кровью девственницы. Гедалья спросил самого себя, выйдет ли и он когда-нибудь из комнаты уединения, чтобы представить всем белую простыню, запятнанную кровью девственницы? И если да, кто будет та девственница? Ужели Гейле? К мыслям о женитьбе, всегда вызывавшим у него тревогу, добавилось новое обманчивое ощущение.
Осенние дни становились прохладными, но пока что еще можно было по-прежнему встречаться на улице, в темных уголках, как в конце улицы Калле-дель-Форно, улицы Пекарни.
– Ты мой маггид, – прочувствованно сказал Гедалья.
– Что это – “маггид”?
– Бестолочь, маггид – это спутник. Праведник, наставляющий бредущих во тьме…
– Спасите! Гедалья! – Она запрыгнула на сломанный короб для дров. – Кто-то коснулся моей ноги! Крыса! Вот она! Прибей ее, Гедалья!
– Как можно, Гейле? Посмотри на ее глаза. Может, это гой, которого мы убили? Или, может, наш отец?
– Прекрати, Гедалья, наш отец не крыса!
– Я не буду ее убивать.
– А я ни на миг не останусь здесь. – Она швырнула в удивленного грызуна поленом и поспешно удалилась.
Мораль: душе, переселившейся в крысу, затруднительно добиться понимания у душ, воплотившихся заново в телах других людей.
– Тебе когда-нибудь приходилось танцевать? – спросил ее Гедалья.
– Я думала, мы собирались вместе продумать наше путешествие в Хорбицу.
– Поговорим об этом тоже, – сказал он. – В любом случае нам еще не сегодня отправляться в путь.
Она была так красива. Ее светлые брови походили на полоски дорогого меха, а веснушки придавали лицу кошачье выражение.
– Так ты танцевала когда-нибудь или нет? – возобновил он допрос.
– Что за вопрос? Девушки танцуют. Только вчера мы с Брайне танцевали. Готовились к ее свадьбе.
– Мне бы хотелось увидеть, как ты танцуешь.
– Опять ты со своими странными речами, Гедалья. Такие слова пристало говорить мужу своей жене.
– Что такого странного в том, что я сказал?
– И что именно ты станешь делать, когда я буду танцевать? Уставишься на меня телячьими глазами?
– А что еще я могу делать? Танцевать-то я не умею.
– А ты хоть раз пытался?
– В этом перевоплощении? Нет.
– Так откуда тебе знать, что ты не умеешь танцевать?
Чем больше она корила его, тем больше ему нравилась. Она предпочитала разговаривать о прошлой их жизни, а не о нынешней.
– Потанцуешь со мной? – Он внезапно набрался смелости.
– Сейчас? Здесь? Чтобы все соседи повылезали и стали смотреть на нас? Да я от стыда лучше похороню себя заживо. А кроме того, нет музыки, а без музыки танцевать нельзя.
– Нет музыки? – изумился он. – Оркестр Пресвятого, да будет благословен, играет для тебя, только послушай: горлинки – слышишь? – так и воркуют: “гурр-гурр-гурр”, вороны каркают: “карр-карр”, вода в каналах плещется: “плюх-плюх”, ну, слышишь?
Церковный колокол пробил шесть часов.
– Пожалуйста, динь-дон.
Стрекотали цикады. Детский плач заполнил воздух. Из какой-то квартиры послышались истошные крики:
– Чтоб ты сгнила в турецком борделе!
– Все лучше, чем с тобой в одном доме!
Оба подавили смех.
Гедалья медленно протянул руки, как в парных танцах дворян-христиан. Он начал покачиваться из стороны в сторону, и Гейле, покраснев, стала двигаться в такт ему на некотором удалении, не поднимая рук и не делая и шага в его направлении.