Рои Хен – Души (страница 26)
И когда в Венеции умер мой дядя, отец предложил заменить его в печатне, и мы перебрались сюда. Убежали от позора. Только позор-то никуда не делся, и всякий раз, когда сюда наведываются по делам люди из Вероны, я боюсь, что кто-нибудь из них окажется Йехиэлем, а мне и невдомек будет, ведь я его так и не видела в лицо.
Теперь ты знаешь, что́ я искала в аптеке. Я должна избавиться от этих шрамов. Мама говорит, что в конце концов меня выдадут за Абаджиджи, торговца сушеными фруктами. – Гейле разразилась истеричным смехом, тут же оборвавшимся. – И что мне делать? Ты парень, вот и скажи мне – кто-нибудь в этом мире пожелает взять за себя такую невесту, как я?
Чем дольше она говорила, тем больше усиливался и разрастался шум в его голове. Звон колокола с площади, где проводили казни, уже смолк, но еще долго эхом звучал у него в ушах.
– Что ты лыбишься? Я тут душу перед тобой изливаю, а ты… Ты тоже не без изъяна, имей в виду.
– Это ты! – прошептал он с улыбкой.
– Ты вообще не задумываешься о женитьбе? Ты ведь старше меня на два года, нет? Почему у тебя нет бороды? Не растет? Это же странно, разве нет? Я не стремлюсь тебя обидеть, просто говорю, что в каждом человеке есть что-то странное, не только во мне.
Взмахом веера она отогнала от себя мошек.
– Теперь ты меня выслушай…
– Я слушаю!
Он ощутил, как история захлопывается вокруг них, как книга, прошлое и будущее лязгают друг об друга своими створками, как собачьи челюсти, замыкая их обоих внутри себя.
– Со мной тоже кое-что случилось, когда мне было девять лет, – начал он.
– Со мной это произошло в семь лет. Прости, что прерываю тебя, но важно, чтобы все было точно.
– Ты права, когда мне было девять, тебе было семь. Это верно, все верно.
– Гедалья, ты меня извини, но по большей части я не понимаю, что ты говоришь. Тебе следовало бы научиться изъясняться получше.
– Эта отметина на твоей руке… – Он запнулся, чувствуя, что ему трудно изложить все по порядку. – Ты была крохотулечка, вот такая, – сказал он.
– Когда это? Я сроду не была маленькой, – вздохнула она.
– Но это ты, Гитл, ты.
– Как ты меня назвал? Гитл?
– Это твое имя, а меня звали Гец.
– Гец и Гитл. Ты все это только что придумал?
– Ничего я не придумал. У меня нет воображения. Эти шрамы от собачьих зубов!
– Да меня в жизни не кусала собака.
– В этой жизни – нет, но в той жизни – кусала.
С далекой площади волной донесся гул, что-то вроде единого выдоха “а-а-а”, вырвавшегося из глоток говоривших на разных языках людей. Шея повешенного хрустнула, ломаясь. Еще миг – и жизнь возвратится на улицы.
Гедалья рассказывал, следуя от конца к началу. В конце были пес и веревка, прежде них – темнота, лес, сова, яблоко, телега с мертвым возницей… Подробности, которых он раньше не помнил, со всей ясностью всплывали у него перед глазами. Он походил на медиума, проводящего сеанс вызова духов, только вот мертвец, говоривший через него, был он сам. Глазам его предстал возница, он брел, возглавляя шествие Амана. Татэ Перец проревел: “Сейча-ас!” Гедалья ясно увидел, как его булыжник, то есть камень Геца, пролетел в воздухе и попал гою Павлу в плечо, тогда как камень, брошенный Гитл… да, именно ее камень раскроил Павлу висок, через эту рану тот и изошел жизненным своим соком.
Оказывается, души дорогие, это и есть наивернейший способ оживить воспоминания – не гипноз, под которым возвращается память о предыдущих твоих воплощениях, не кушетка психоаналитика, на которой открываешь детские свои переживания, и даже не медитация на вершине горы, а просто прогулка с девушкой, которая, затаив дыхание и широко раскрыв глаза, внимает тебе.
Это осознание изменило все его существование. Из грешника-страдальца Гедалья превратился в ангела-хранителя. Годы мучений завершились, отныне у него была миссия – спасти душу младшей сестры. Гедалья верил, что именно для этого он и был возвращен на землю, и отныне жизнь его из наказания обратилась в щедрый дар.
– Почему ты замолчал? – спросила Гейле.
– Слишком много надо рассказать. Ты начинаешь вспоминать?
– Ты так красиво рассказываешь, что мне кажется, будто я помню.
– Можно взглянуть на твой шрам?
Удостоверившись, что никто на них не смотрит, она вздернула рукав, обнажив запястье. В каждой линии рубца Гедалье чудился возникающий из воздуха зуб, за ним еще один, и еще, и вот уже все вместе они обращаются в челюсти пса, вырисовывается пасть черного зверя с приплюснутой мордой, а к ней уже лепится пружинистое мускулистое тело с яростно бьющим хвостом.
Когда горожане из благородных желали уединиться с кем-нибудь, они встречались в театральных ложах, закрытых гондолах, в монастырских альковах или во флигелях слуг. Но что делать двум молодым евреям? Прибегнуть к методу от противного и встретиться в самой толчее рынка Риальто. Волны гомона там подобны тишине, если сумеешь воспарить на них.
Они договорились встретиться у статуи Горбуна,
– Куда ты пропала? – начал Гедалья, которого переполняла обида. – Я уже две недели пытаюсь с тобой встретиться.
– Не здесь! – предостерегла она.
Гедалья послушно последовал за ней к лавкам, тонувшим в людском гомоне. Они переговаривались, не глядя друг на друга и делая вид, будто выбирают лилово-белые головки чеснока.
– Мама согласилась выпустить меня одну, только когда я сказала, что иду к прорицательнице. Она на все согласится, лишь бы узнать, когда я выйду замуж.
– Всяк, кто ест такой чеснок, всем чертям не будет впрок! – распевал лоточник.
– Ты уже начисто все позабыла, ну, то, о чем я тебе рассказывал? – спросил Гедалья.
– Вовсе нет. Я много думала о Геце и Гитл.
– О нас, – поправил он, – я Гец, а ты Гитл. И что же ты думала?
– Я спрашивала себя, что есть душа.
Несколько затруднительно объяснять природу души, стоя над грудой чеснока, но Гедалья честно попытался. Он описал ей этапы совершенствования, которые стремится пройти человек, дабы обрести покой в мире грядущем.
– Евреи! – заорал им торговец чесноком. – Довольно щупать мой чеснок, это вам не ковер! Либо покупайте, либо убирайтесь!
Гейле испугалась и положила несколько головок чеснока в висевшую у нее на руке корзину. Гедалья заплатил. Они перешли к дремавшей старухе, ноги ее были раскинуты в стороны, на куске мешковины лежали белесые луковицы фенхеля.
– И все души перевоплощаются? – продолжала Гейле.
– Не все, только те, кто грешил.
– А мы грешили? – спросила она с опаской.
– Да, мы согрешили, – ответил Гедалья, – убили гоя.
– Что?! Что значит убили?..
– Тише ты, тише…
– Я убила человека?! Ты же сказал, мы были детьми!
Старуха пробудилась и забормотала с деревенским выговором:
– Пожалуйста, молодые люди, свежий фенхель!
Гейле поспешила отойти в сторону, Гедалья же купил связку фенхеля. Такими темпами, подумал он, вместо того чтобы облегчить души, мы лишь обременим себя фруктами и овощами.
– Я должна идти, – пробормотала Гейле, когда он нагнал ее. – Чего доброго кто-нибудь нас заметит и доложит родителям.
– Мы еще не закончили разговор, – прошептал он ей в спину, держась от нее на расстоянии, как того требовали правила приличия.
– Мы убили человека?
Увы, он не мог видеть ее лица.
– По ошибке! Это была случайность!
Теперь они оказались в ряду плетельщиков сетей, и, вдыхая рыбную вонь, Гедалья рассказал о принятом в Хорбице обычае устраивать в Пурим шествие Амана. Чайка с красными крапинами на клюве, словно намазанном губной помадой, нагло взмахнув крыльями, разделила молодых людей, приземлившись между ними; она принялась терзать рыбий хребет. Гейле испуганно хихикнула.
– Я понимаю, тебе нелегко поверить…
– Мне легко не поверить, Гедалья, все, что ты рассказываешь, звучит совсем как сказка.
– Тебе нечего беспокоиться, тот камень, которым убили гоя, был мой, – солгал Гедалья. – Ты ничего не сделала, ты мой ангел-хранитель.