Рои Хен – Души (страница 25)

– Я имел в виду, что мы в самом деле однажды были вместе… – предпринял еще одну попытку Гедалья, но Гейле уже погрузилась в раздумья.

– Я преклоняюсь перед Иммануэлем Римским[64], ты знаком с его сочинениями? Ах, если бы мне довелось когда-нибудь набирать книгу, как у него! Когда ты сказал, что мы оба не отсюда, я сразу тебя поняла, Гедалья. Язык allegorico – вот единственный язык, на котором следует пробовать на вкус мир Создателя.

– Язык allegorico? – переспросил он, сощурив глаза так, что они обратились в щелки.

– Что ты вскочил? Сядь и слушай. Я поднялась сюда, рискуя навлечь на себя великий позор, потому что и я вроде как ни с кем не разговаривала за все свои пятнадцать лет.

Гедалья сел, Гейле же, напротив, поднялась со стула и, отойдя к окну, долго распространялась о судьбе, об одиночестве, о любви. Будь слова водой, Венеция в тот же день погрузилась бы в пучину. Выяснилось, что еще в лавке, когда он предстал перед ней, елозя у ее ног на четвереньках, она ощутила связывающую их незримую нить. Когда она говорила, губы ее складывались в разные фигуры, превращаясь из параллельных линий в овал, а затем в совершенный круг, и так снова и снова. На какой-то миг Гедалья уверился в том, что вовсе неважно, чем были его воспоминания о прошлой жизни – сном ли, игрой воображения, песней или лишь предлогом, чтобы оставаться в ее обществе. Пока она говорила, он забыл про Геца, сбросил с шеи ярмо реинкарнации.

– Твой отец идет! – Гейле из окна заметила фигуру ростовщика и бросилась вон из квартиры.

Гедалья едва успел спрятать ее тарелку под кровать.

– Чем это тут пахнет? Фьорита, что ты нам тут приготовила? – спросил Саломоне, заходя в дом.

– Она уже ушла, – сказал Гедалья.

Саломоне что-то проворчал под нос и принялся выскребать остатки поленты из чугунка. Гедалья не раздеваясь растянулся на кровати. Весь мир был залит запахом Гейле, стены впитали ее голос, отражавшийся от них бесконечным эхом. Небо за окном было желтым, как полента.

– Весь день валялся и вонял здесь, пока я как ишак надрывался на работе?

Гедалья закрыл глаза и улыбнулся. Но время шло, и образ, запах и голос девушки улетучивались. Неужели он забыл проверить след от укуса? Неужели не упомянул имена Гец и Гитл? Гедалья вдруг понял, что главного так ей и не сказал. Своими разговорами она совсем его заморочила. Итак, отныне перед ним стоит задача – заставить ее позабыть все это allegorico и вспомнить то, что было на самом деле.

Гедалья стоял посреди аптеки, держа в руках расписной майоликовый кувшин, из самых дорогих, тяжелых и хрупких. Он тряс его с такой силой, что казалось, еще миг – и от гривы нарисованного на стенке кувшина льва клочья полетят.

– Сколько же стоит такой кувшин в наши дни? – спросил Гедалья.

– Поставь! – взмолился аптекарь.

– Мне всего лишь любопытно, сколько он стоит, – Гедалья был спокоен, – больше или меньше, чем фальшивый заклад, который ты у нас оставил?

– Чтоб вы все утопли, ты и твое племя! – уязвил Гедалью аптекарь, трясясь от ярости.

Внезапно дверь аптеки отворилась и на пороге возникла Гейле. Присутствие Гедальи застало ее врасплох, она что-то пролепетала и поспешно вышла. Гедалья аккуратно поставил кувшин на место и бросился за ней. Его глаза, привыкшие к полумраку аптеки, были ослеплены солнечным светом. Улица кишела людьми, но такой, как Гейле, не так-то просто смешаться с толпой. Он пересек человеческий Самбатион[65], вечно бурливший на площади перед театром.

– Я только пытался припугнуть его, он нас обманул! – попытался оправдаться Гедалья, нагнав ее.

– Я ничего не слышу, тут жуткий гам, – она повернулась к нему ухом. – Молю тебя, Гедалья, не говори никому, что видел, как я туда зашла, особенно моим родителям!

– Почему?

– Это секрет.

– Если тебе что-нибудь нужно от аптекаря, ты только скажи…

– Нет, нет, нет! И не говори об этом больше.

Запястье ее обвивала шелковая петля, на которой висел кружевной веер. Гедалье показалось, что он увидел красный шрам. На Гейле наткнулся заполошный прохожий, отпрянул назад, упал. Она же, массивная, основательная, даже с места не сдвинулась.

Души дорогие, мне вдруг подумалось, что я был несправедлив к Гейле, описывая ее. Да, действительно, девушка она была высокая и дородная, однако читатели двадцать первого века могут вообразить ее одной из тех болезненных пожирательниц трансжиров, что, расплывшись в своих креслах, не отрываются от экранов телевизоров. Нет и нет. Гейле – кровь с молоком – была осаниста и нежна. В тот день на ней было платье винно-красного цвета, с декольте, которое в наши дни заставило бы верующих евреев плюнуть ей в лицо.

Гедалья взмолился, чтобы все прохожие исчезли и оставили их вдвоем. И тут последовало стечение обстоятельств – из тех, что приводят человека к вере в Бога. В воздухе разнесся звон Maleficio, колокола проклятья, возглашавшего о готовящейся казни. Звук его был высок, как жалобный вой, чист, как признание вины, и глубок, как последняя исповедь.

Словно по велению небес все потянулись на площадь. Гондолы пришвартовались у свай, и гондольеры взошли на сушу, как древние животные, некогда вышедшие из моря. Ничто так не объединяет толпу, как казнь. Гедалье же и Гейле колокол этот даровал не проклятье, а благословение. На миг они были готовы поверить, со сладким себялюбием, присущим юности, что человек, чья шея вот-вот будет сломана, родился, рос и сошел с пути праведного лишь для того, чтобы предоставить им благоприятный миг, когда они наконец смогут остаться вдвоем и спокойно поговорить.

– Хочешь пойти на площадь вместе со всеми? – спросила Гейле.

Гедалья отрицательно помотал головой. Ему, по сути дела погибшему в петле, претило столь кошмарное зрелище. Гейле приблизилась к каменному льву, из пасти которого тоненьким ручейком сочилась вода. Она попила, ополоснула лицо, смочила затылок и принялась болтать о приближающейся свадьбе Брайне, ее младшей сестры.

– Они уже подписали брачный договор, – хлопала она большими ресницами. – Ее суженый очень красив. Преподнес ей в подарок расшитый головной платок. Я лишь хотела пощупать ткань, а она как потянет его на себя, испугалась, что я измусолю его слезами.

– Ты плакала? – спросил Гедалья.

– Брайне младше меня, а уже просватана. Между сватовством и свадьбой может целый год пройти, но, как бы то ни было, если она выйдет замуж прежде меня, это будет большой позор. У меня на глазах слезы выступают, когда я представляю, как жених спросит ее: “Siete voi contenta di tor per vostro legittimo marito il tale” – “Согласна ли ты взять этого человека в законные мужья?” И она ответит: “Sì”, и тогда он пододвинется к ней и коснется ее руки – первое прикосновение. Я боюсь, что я никогда…

Казалось, что погода вдруг переломилась: лето все больше рассыпалось на части, из лагуны на город надвигались тучи. Порывы ветра срывали листья с верхушек деревьев. Все представало знаком, который Гедалья не умел истолковать. Пока они ходили кругами по маленькой площади, ему удалось как следует ее рассмотреть. Широкий рот Гейле сильно отличался от ротика Гитл. Может, язык, на котором она изъяснялась, послужил этому причиной? Когда снова и снова повторяют такие слова, как paura – “я боюсь”, рот расширяется.

– Однажды у меня уже был жених, Йехиэль, – вдруг тихо произнесла она. – Я тебе это рассказываю потому только, что ты не ашкеназ и, что бы там ни было, никогда не захочешь на мне жениться.

– Ясное дело, я же твой брат, я ведь говорил.

– Отлично. Вот я и говорю с тобой, как сестра с братом.

Но она разговаривала не только с ним, но и сама с собой, как если бы хотела снова услышать о цепочке событий, приведших к ее несчастью. С далекой площади опять раздался звон малого колокола: собралась еще не вся публика. У них оставалось какое-то время для разговора.

– Когда я была маленькая, в семь лет, у меня на руке появилась ужасная рана. Лекарь сказал, что я заболела красным плоским лишаем. Знаешь, что это? Страшная кожная болезнь. После первой раны появились другие, и, будто бы этого мало, они начали кровоточить. Я несколько месяцев не выходила из комнаты. Стеснялась даже папы.

– Гейле, я должен тебе кое-что сказать…

– Не пытайся меня ободрить. Спустя несколько недель я выздоровела. Но с год назад, когда меня просватали за Йехиэля, рана на руке появилась вновь. Я молилась Богу все время, везде, даже в нужнике. Врач-гой сказал, что это христианское явление, в его глазах я была святой, и он хотел взять меня к священнику, но еврейка-ведунья заявила, что это черт тащит меня за руку в ад. Меня заставили пить телесные жидкости, не дай тебе Бог такого. Моя тетушка мазала мой рубец коровьим молоком, в Вероне много коров, не то что здесь – тут весь город стоит на воде. То, что здесь каналы, там – улицы. Там меж домов сухая земля, а на ней растет трава, колоски, цветы, и все это едят коровы. Там под перезвон церковных колоколов слышится звон коровьих бубенцов. Да, там все иначе, а ты как думал? Вместо бесшумных гондол грохочущие телеги. Ты, венецианец, ты хоть раз видел телегу с запряженными в нее лошадями?

– Конечно, видел, – Гедалья не сумел сдержаться, – когда мы жили в Хорби…

– Я не закончила! Я надеялась, что до свадьбы моя кожа станет чистой и белой, как молоко. Но по ночам меня преследовали кошмары. Во всех этих снах мое подвенечное платье покрывалось пятнами крови из ран. И всегда там был Йехиэль, но в каждом сне он выглядел по-другому, я ведь была просватана ему, так его и не увидев. Но кто-то нашептал ему о моем кровоточащем проклятье, и он отменил церемонию подписания брачных условий. Он побил свата и обозвал моего отца мошенником, утверждая, что тот хотел продать ему невесту с изъяном. Отец попросил раввина расторгнуть мое обручение, освободив меня для будущего брака, и потребовал официальное свидетельство, согласно которому расторжение помолвки не было вызвано постыдными обстоятельствами, однако раввин отказал ему.