Рои Хен – Души (страница 19)

Саломоне Альгранати и сам не раз играл в компании посланников, посредников и заморских купцов. И однажды ночью, проиграв всю свою наличность, поставил на кон изукрашенный каменьями костяной гребень, заложенный одним из его должников, и – проиграл и его.

Отвечая за коллекцию закладов в лавке, Гедалья сразу заметил, что гребня недостает. И стал раздумывать, как отец собирается объяснить должнику исчезновение заклада, когда тот придет его выкупать. Саломоне же, вместо того чтобы пуститься в какие-либо объяснения, не моргнув глазом солгал владельцу гребня, заявив, что последний срок выкупа истек накануне. К великому его изумлению, должник поверил. Увидев, что трюк удался, Саломоне стал прибегать к нему снова и снова.

Он знал, кому лгать, – конечно же, самым несчастным, придавленным долгами сразу нескольким банкам, запутавшимся в сети лжи, назанимавшим мизерные суммы под залог дорогих вещей, втайне обиравшим своих жен, родителей, детей.

Таким клиентом был, например, Меир Бассано, всю церемонию погребения таращивший глаза на Гедалью с другой стороны разверстой могилы. Печатник, уроженец Вероны, перебравшийся со всей семьей в еврейское гетто в Венеции, он появился однажды вечером в дверях лавки, перед самым закрытием, кудри скакали на его голове, как объятые пламенем побеги неопалимой купины, борода была грязная, а рубаха пропиталась потом.

– Закрыто, приходите завтра, – буркнул Саломоне.

– Господин Альгранати, сделайте же милость, – взмолился Меир Бассано, доставая из кармана потрепанного сюртука старинную книгу с красочными миниатюрами.

– Не интересуюсь, – сказал ростовщик.

– Книге сто лет, да вы только взгляните на этот великолепный колофон. Я привез ее с собой из Вероны…

– Что случилось? Банко Россо закрылся? Банко Неро разорился? Подожгли Банко Верде?

Три упомянутых банка на Кампо-дель-Гетто-Нуово предлагали ссуды на более приличных условиях, однако проявляли меньшую гибкость в своей кредитной политике. А кроме того, отличались между собой цветом расписок.

– Мне нужна ссуда… такая, о которой бы не было никаких записей. Нигде, такого рода… Нельзя, чтобы жена…

– Меир, когда вы только приехали в Венецию, я соглашался брать у тебя книги в залог, потому что семье твоей нужны были деньги, а теперь у меня в чулане целая библиотека из твоих книг. Еще подумают, что я тебя ограбил. Дай-ка нам закрыть лавку и пойти домой, этот день и так уже тянется точно целая неделя.

Меир Бассано словно прирос к земле и завыл:

– Все ваша Венеция виновата, – он утер нос большим грязным платком, – эти каналы будто в голову мне затекали и вымыли из нее весь раз… Дурак, экий дурак. Какой же я дурак! – Он ударил себя в грудь слабым кулачком.

Гедалья тихо собрал гири с весов, сложил в маленькую медную шкатулку.

– Кто не умеет смеяться – учится плакать, – процедил Саломоне, обращаясь к сыну.

– Да какой тут смех! – заорал Меир Бассано. – Мне подстроили ловушку! Я шел домой из печатни, и тут мне в ноги пала чернявая женщина, не куртизанка, нет, в приличном платье и с платком на голове. А глаза в слезах. Она что-то сказала на языке, который и черти не разберут, прижала руки к груди и показала на террасу позади нее. Я подумал, что она попала в беду, и пошел за ней. Можете смеяться сколько хотите, но Господь свидетель, не было у меня никаких тайных помыслов! Я женатый человек, господин Альгранати, у меня дочери, если я хоть мизинцем до нее дотронулся, да оторвет мне его Сатана!

– Может, ты дотронулся до нее не мизинцем… – пробормотал Саломоне. Ему доставляло удовольствие измываться над несчастным.

– На лестнице на второй этаж на меня набросились трое разбойников… Разве они кого пожалеют, эти турки?!

– Это были турки? – спросил Саломоне.

– Нет… армяне.

В те времена “турки” были проклятьем у всех на языке, почти как “евреи”.

Меир продолжал:

– Они угрозами выпытали у меня, как меня зовут и где я живу, дело-то с кинжалами не хитрое. Если я им не заплачу, прямо сейчас, за прикосновение, которого не было, они доберутся до моей жены и дочерей. Если не согласны взять книгу… возьмите вот это!

Меир Бассано вынул из кармана кольцо. Это было настоящее произведение искусства, из тех, что сегодня выставляют в музеях за толстыми стеклами, а олигархи, любители иудаики, готовы отвалить за такое небольшое состояние. На серебряном ободке возвышалась маленькая копия Иерусалимского храма, с колоннами и башенками, – изощренная работа искусного ювелира. Легким движением пальца двери маленького храма открывались, выставляя на обозрение буквы “мем” и “тет” – “мазаль тов” (удачи вам). Подобные тяжелые кольца надевали лишь на свадебных церемониях. Нередко такое кольцо служило целой общине. Наверняка оно хранилось в роскошной шкатулке, что и позволило Меиру Бассано с легкостью “позаимствовать” его, вдали от взыскующих глаз.

На улице уже совсем стемнело. Воздух в лавке словно загустел. Выложив кольцо перед ростовщиком, Меир Бассано вдруг весь поник. Маленькие его глазки устремились к какому-то незримому окоему. Сухо, как человек, уже содеявший самое плохое из всего, что только мог, он сказал:

– Этим кольцом я обручил свою жену. Если вы его не возьмете, я в канал прыгну! Да, так и сделаю, пойду и утоплюсь.

Человек, который оставляет священную вещь в лапах ростовщика, очевидно, дошел до пределов отчаяния. Саломоне быстро осмотрел перстень и кивнул. Гедалья, несколько сомневаясь, открыл было гроссбух, однако отец махнул рукой, напомнив ему, что речь идет о ссуде без записей и расписок. Как говорится, что плохо лежит, на то и вор глядит, а Саломоне, как было сказано, досталась воровская душонка. Кто прибрал к рукам гребень, приберет и перстень.

Господь подвергает тебя испытанию изо дня в день, размышлял Гедалья, и изо дня в день ты не выдерживаешь этого. Тебя поставили меж двух грешников: Саломоне, согрешающим делом, и Меиром, оступившимся в помыслах. Быть может, тебе следует исправлять себя путем исправления ближнего твоего, – тебе, кто неведомо почему чувствует себя испорченным до мозга костей, тебе, брошенному в этот мир крутящейся игральной костью, еще не упавшей ни на одну сторону, тебе, кого в снах колют шишки. Гедалья читал себе мораль, терзаясь и взмывая в поэтические высоты, но ничего не предпринял.

Минул еще день, и в лавку вошла она – девушка, которая изменит его жизнь.

Гедалья как раз собирал с пола осколки бутылки, разбившейся из-за его небрежности, как заметил ему отец, так что первые ее слова он услышал, стоя на карачках позади прилавка. Он почувствовал, что выставит себя на смех, если сейчас разогнется и возникнет над прилавком, словно деревянная марионетка в кукольном театре, а потому застыл, скорчившись и слушая ее переливающуюся речь с выговором, характерным для евреев Вероны.

– Я дочь Меира Бассано.

– Меира! – откликнулся Саломоне. – Золото, а не человек. Как у него дела?

– У вас есть кое-что, что принадлежит ему…

– У нас есть целая библиотека, принадлежащая ему.

– Вы знаете, о чем я говорю. Не сомневаюсь, что оно здесь, папа всегда отправляется сюда, когда ему нужны деньги.

– При всем уважении, я не веду разговоры о деньгах с девочками.

– Моя сестра должна обручиться, с Божьей помощью, так мама хотела показать ей свое обручальное кольцо и, представьте себе, чуть дух не испустила, когда открыла шкатулку и увидела, что…

– Я ничего не намерен с тобой обсуждать. Если господин Бассано желает спросить меня о чем-нибудь…

– Родители не перестают ругаться друг с дружкой с тех пор, как кольцо исчезло.

– Мы с моей покойной женой, мир праху ее, только и знали, что собачиться, – заметил Саломоне. – Кольцо тут ни при чем.

– Умоляю вас, вот…

Помещение лавки наполнилось звоном десятков монет, рассыпавшихся по полу. Несколько остановилось совсем близко от Гедальи, и тот, отложив в сторону бутылочные осколки, пополз, собирая в пригоршню каждый цехин и скудо, пока чуть не уткнулся носом в рыжие кожаные туфли девушки.

Его глаза заскользили вверх по яично-желтому платью, складки которого не до конца скрывали линии широких бедер. Пальцы ее теребили старый передник, спадавший с пухлого живота. В Талмуде сказано: “Каждый, кто смотрит на палец женщины, как будто смотрит на срам ее”, однако Гедалья был словно заворожен видом этих пальцев, таких же пухленьких, как у него самого. Кто бы мог поверить, что такой женственный голос исходит из подобного тела! Небрежно зашнурованный лиф поддерживал тяжелые груди, поверх лифа на девушке была блуза, тоже желтая, которая так и грозила лопнуть по швам. Прилегающие рукава расширялись к ладоням. Кто станет напяливать на себя столько слоев ткани в такой жаркий день?

Гедалья перевел глаза еще выше, на ее лицо, и предположил, что девушка – почти его ровесница. Он постеснялся задержать взгляд, но в память его врезались широкий рот, маленький носик и пылающие яростью глаза. Головная накидка шафранного цвета, по всей видимости, скрывала гриву пышных волос. Бедняжка, подумал он, одно дело обретаться в этом мире нескладным переростком, если ты парень, и совсем другое…

– Гедалья, немедленно встань с пола и отдай девушке ее монеты, – велел Саломоне Альгранати нетерпеливо. – Долги – мужское дело, так что радуйся, что ты женщина, и возвращайся до…