Рои Хен – Души (страница 18)
Но проповедник лишь навалился на него всем весом, приложив губы к уху Гедальи и щупая все его тело.
– Да замолчи ты уже, грязный грешник! – прошептал он, громко дыша. – Сроду не встречал такой свиньи! Тебя всего надо отмыть, отскоблить изнутри и снаружи, вычистить все…
В этот миг Гедалья со всей силы оттолкнул от себя проповедника. От неожиданности тот растянулся на полу со сдавленным вскриком. Гедалья стремглав выбежал наружу. Он мог бы очернить имя проповедника и даже поспособствовать его публичному осуждению, но никому не сказал ни слова, дабы этот случай изгладился даже из его собственной памяти. И, однако, прошло свыше трехсот лет, а он все еще помнит.
Увы, из-за этого события Гедалья утратил веру в человека. А ведь именно в то время, невзирая на всю полемику, были люди, которые изучали мистические сочинения Хаима Малаха, Абрахама Кардозо[47], Нехемии Хии Хайона, и Гедалья мог бы присоединиться к кружку “взыскующих Господа” – группе молодых людей, денно и нощно изучавших Книгу Зохар под руководством его сверстника, рабби Моше Хаима Луццатто[48].
Всего за три года до того, в 1715 году, в
Сын резника Йехуда Мендес, в котором вдруг проснулся заядлый театрал, обратил внимание на мрачность, охватившую его друга, и предложил ему присоединиться к группе парней, которые ставили на святом языке пьесу под названием “Чистая комедия женитьбы”, написанную Йехудой Соммо из Мантуи[51]. Гедалья отнесся к предложению с презрением, в его глазах пьеса была лишь бледным еврейским подражанием феерическим маскарадным представлениям, которые показывали на площадях города.
Ах, души, как жаль, что вам не довелось повстречаться с этим Йехудой. Недостаток знаний он покрывал бездной обаяния. Иногда я скучаю по нему, вспоминаю, как он прошептал мне на ухо, что у женщин между ног есть “пуримл”, трещоточка, и если погромыхать ею, то можно их и до полной потери чувств довести. Такая глупость, а смотрите-ка, по сей день засела у меня в голове.
Как проводит время человек, воспринимающий свою жизнь как отбывание пожизненного заключения? Днем регистрирует заклады в гроссбухе, а по ночам жрет холодные куриные пупки, печенку с луком, вареный говяжий язык, заливая все вином. Но тут в его жизни распустилась, как цветок, она.
– Гедалья, ты заснул никак? Приехали!
Они причалили к берегу острова Лидо, где находился “дом жизни”. Мужчины привязали гондолу к деревянной свае, торчавшей из вязкой илистой почвы. И кивнули Гедалье, чтобы помог нести гроб. Почему, горько подумал он, за время всего плавания никто из них не выказал жалости к нему, свежему сироте, ни взглядом, ни жестом, ни единым словом не дал понять, что сочувствует его горю.
Ха! К его счастью, он не чувствовал никакого горя!
Плакальщики и залоги
Вторая лодка с участниками похоронной процессии также пристала к берегу, из нее выбрались плакальщицы, женщины, которые за малую мзду и над трупом блохи зайдутся в рыданиях.
К пению присоединились остальные сопровождающие, некоторые из них не уступали голосами певцам в самых больших оперных театрах Венеции.
Члены потентинской общины видели себя жертвами двойного изгнания – из Испании и из Сиона, и, может быть, поэтому особо отличались в исполнении заунывных плачей.
Слова проникали в душу Гедальи. Веры в людей у него не было, тем не менее в Бога он верил и искал пристанища в лоне Его.
Башмаки скорбящих увязали в илистой почве, пока они шли мимо надгробий раввинов и нищих, игроков и праведников, мыслителей, музыкантов, актеров и одной поэтессы[53]. Поближе к ограде находилась обширная братская могила, в которой были похоронены четыреста пятьдесят жертв эпидемии лета 1630 года, над могилой памятным знаком возвышалась груда камней с надписью, состоявшей из единственного слова:
Сыны народа, которому было запрещено творить кумиров и идолов, превратили “дом жизни” в музей под открытым небом. Где еще им было наслаждаться изваяниями из камня и мрамора, не рискуя быть заподозренными в ереси? Изящные руки со сложенными в благословении пальцами на надгробии коэна, сосуды для омовения рук у левита, ревущий лев на могилах изгнанников из Испании, олень в лодке у мертвых семейства Сараваль, изваяние богатыря Самсона с длинными косами на могильных плитах династии Чивидалей. Забавно смотрелись лазутчики с виноградной гроздью, изображенные нагими, как в день своего появления на свет, но с шапками на головах, точь-в-точь как позорные красные колпаки, которые в Венеции обязаны были надевать евреи, выходя за ворота гетто. Можно подумать, что без колпаков в них трудно было распознать евреев. Надписи на надгробиях высекались гоями, которые не владели ивритом и путались в буквах.
Но, конечно, были в Венеции и другие скульпторы. Однажды отец послал Гедалью за ворота гетто взыскать долг. Должником был подмастерье скульптора, корпевший над женской статуей из мрамора. Нижняя часть ее тела все еще безмолвствовала, оставаясь заточенной в камне, но склоненная голова и изящные руки показались Гедалье живыми и дышащими, хотя и чересчур бледными. Иллюзия усугублялась благодаря слою мрамора, изображавшему кружевную накидку, которая спадала с головы и, коснувшись щек, облекала плечи и чуть выступавшие округлости грудей. Подмастерье ваятеля залихватски кивнул Гедалье, чтобы тот пощупал статую, но тот бежал прочь, так и не взыскав долга. Мраморная женщина, лишенная ног, являлась к нему по ночам. Из-за нее он без толку пролил реки семени, присовокупив к ним ручьи слез.
Похоронная процессия растянулась в лабиринте надгробий, мужчины, несшие гроб, раздавали указания друг другу:
– Господа, не туда, сюда!
– Эфраим, тяни!
– Чего встал, Рафаэль?
– Да вот моя теща высунула руку из земли и ухватила меня за ногу!
Улитка треснула под подошвой Гедальи, погибнув с тошнотворным тоненьким всхлипом. Полный запахов зимний воздух щекотал ноздри. По шляпе стучали капли, слетавшие с ветвей кипарисов и сосен. Гедалья поразился тому, что кроны деревьев в “доме жизни” зелены, тогда как деревья в гетто стояли с обнаженными ветвями. Видать, мертвые неплохо удобряют почву.
Наконец они дошли до свежевырытой могилы. Раввин обратился к сироте:
– Повторяй за мной: “Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь мира, судья истинный”, – и, потянув воротник зеленой рубашки Гедальи, надорвал ее.
Гедалья обвел собравшихся сухими глазами, видя в них должников, оплакивавших не покойника, но свои заклады, что переходили отныне в ведение семнадцатилетнего несмышленыша, на которого нельзя полагаться. По окончании шивы они, верно, так и налетят на него, точно сарычи, подумал он и ухмыльнулся про себя – да только не на кого будет налетать.
Он два года пробыл в учениках у отца и постиг все тайны ремесла. Схема простая: нужны деньги? Давай что-нибудь в залог, а взамен получи нужную сумму. Вернул всю сумму с процентами? Наши поздравления, изволь получить свой заклад обратно. Не сумел вернуть деньги в срок? Твой заклад будет продан с аукциона. Без всяких разговоров.
После вычета суббот, запрещенных для работы по еврейской религии, воскресений, запрещенных по религии христианской, различных праздников, дней траура, обрезаний, свадеб, болезней, карнавала, дней, когда лило как из ведра, и дней
На Гедалье лежала основная часть работы: каждое утро он запирал деньги в маленьком сундучке под прилавком в приемной. Затем открывал окна, чтобы осветить и проветрить помещение, хотя полумрак и сырость никуда не девались. При заключении сделки записывал в гроссбух имя заемщика, сумму займа, дату и описание заклада. Прикреплял к закладам ярлыки, чтобы их можно было легко отыскать в день погашения займа, начищал весы и мерные сосуды и вешал на входе в лавку синий занавес, означавший “мы открыты для сделок”.
По большей части клиентами были заядлые игроки, страдавшие от болезненного пристрастия к игре “в зернь”, или “игрищам”, как именовали азартные игры. Кости освобождали людей и от их имущества, и от всякого уважения. В