Рои Хен – Души (страница 17)

Гетто было государством в государстве, в котором бурлила жизнь, – государством, вобравшим переселенцев со всех концов света: левантинцы с Востока, понентинцы из Испании и Португалии, тедески из Германии и местные итальянцы. Проповедники в богато украшенных синагогах привлекали и христианских слушателей. Из Академии музыки доносились мадригалы, из игорных домов – вскрики отчаяния при проигрыше и ликующие возгласы при выигрыше. Конечно, ворота в стене гетто запирались с полуночи до восхода солнца, но это лишь вселяло в евреев ощущение безопасности, точь-в-точь как и гондола со стражниками, курсировавшая вокруг гетто в ночное время.

На следующий день Гедалья проснулся в полдень. Он не помнил, как вернулся в постель, а от чудесного чувства, переполнявшего его ночью, осталось лишь смутное воспоминание, ничего такого, что можно было бы выразить словами.

– Как ты себя чувствуешь, получше? – с подозрением спросила Дженероза, и мальчик кивнул в ответ, лишь бы успокоить ее.

– Чудно, picinin, – сказала она, – я тут, буду рядом. Никуда не ухожу.

А через несколько дней она покинула их дом и уехала из Венеции. Разборчивая вдова наконец ответила согласием на предложение сватов, присланных из Рима евреем, жена которого погибла при пожаре.

Гедалья был вынужден вернуться на ученическую скамью в бейт-мидраше, потому что “больной сын – это плохо для коммерции”. По утрам он предавался талмудическим спорам в паре с Йехудой Мендесом, после полудня учился счету, составлению долговых векселей и письму на языке страны, а еще разучивал Псалмы. В дни траура, вместе со всеми, читал Книгу Иова, в праздники – святые свитки, а когда общину охватывал общий упадок духа, читал Притчи Соломоновы. Но что-то изменилось в нем. То он без причины пускался в слезы, то не мог усидеть на месте, читал предложение и тут же его забывал. Повешенный мальчик всосался в его кровь, и осталось лишь ощущение душащей веревки на шее.

Все стало меняться после тринадцатилетия, когда он вступил в возраст исполнения заповедей. Раввин Авталион с пеной у рта оспаривал еретическую идею, привлекавшую все больше сторонников среди евреев Венеции, – идею о переселении душ. Гедалья сидел в толпе слушателей, когда раввин читал из книги “Сын Давидов” – сочинения рабби Йехуды Арье из Модены[43].

– Идея переселения душ, – резким тоном заявил раввин, – это суета и томление духа! Господь, да будет благословен, никогда не пошлет грешника обратно на землю, – пояснил он. – Ибо даже если грешник исправит земные свои пути, пользы с того немного, если же приумножит грехи свои, ущерб будет велик. Когда придет Мессия и мертвые воскреснут, – продолжал философствовать раввин, – в каком теле восстанет из праха душа, сменившая несколько тел? Или она будет примерять одно тело за другим, как женщина, выбирающая лучший наряд?

Общий смех в зале указывал на то, что святая община благосклонно приняла доводы раввина, однако Гедалья, против своего обыкновения, открыл рот и спросил:

– Досточтимый раввин, прошу прощения за мой вопрос, говорят “праведник и плохо ему”, отчего ж ему плохо? Может, потому, что он согрешил в прошлой жизни?

– Тот, кому плохо, пусть пороется в самом себе, – ответил раввин, – может, не такой уж он и праведник!

Среди слушателей снова раздался одобрительный смех.

– Верить в то, что душа может переселиться в ишака, или в жабу, или в рожковое дерево, – все это лживые выдумки мерзопакостных отступников.

– А если душа вселится в другого человека, в другой стране, в другое время?

– Нет, нет и нет! – вскричал раввин.

Этого оказалось довольно. Вскоре после описанного события раввин сообщил Саломоне, что, как ему видится, сын его вряд ли “свернет горы учения”, а посему ему бы неплохо было подыскать себе ремесло. Так в тринадцать лет Гедалья стал подмастерьем отца в деле выдачи денег в рост, и там, промеж закладов и долговых обязательств, сознание его вновь впало в спячку.

Гедалье уже исполнилось пятнадцать, когда по пути на вечернюю молитву кто-то взял его за локоть. Это был незнакомый человек в длинном плаще, волочившемся по земле, на голове незнакомца сидела потертая восточная феска. Он назвался Бен-Ционом и спросил, где в столь поздний час найти менялу, которому можно доверять. Будучи сыном ростовщика, Гедалья всегда носил несколько монет в кошельке. Он предложил проповеднику пару сольдо за горсть его аспр, которые тот именовал акче[44], как принято у возвращающихся из Святой земли. Гедалья отсчитал ему точную сумму, отказавшись от маржи, в отличие от отца, всегда округлявшего в пользу фирмы. Бен-Цион крепко пожал Гедалье руку и в знак признательности пригласил его в маленькое заведение за стенами гетто, где подавали кофе. До сего дня Гедалье не представлялась возможность попробовать черный напиток.

Они протиснулись в полутемную комнатку. Пьяный торговец и два гондольера играли в кости под закопченной иконой.

– Шу́лем але́йхо, Йозл[45], – вполголоса приветствовал распятого Бен-Цион.

Гедалья уставился на горячую жидкость в чашке, она напоминала ему чернила каракатицы.

– Это кошерно? – с опаской спросил подросток.

– Как тебе не стыдно, – обиделся Бен-Цион, – я кто, по-твоему?

Проповедник рассказал Гедалье множество историй о своих скитаниях по миру, и характерный выговор евреев Флоренции, родины Бен-Циона, певуче журчал в ушах подростка.

– Нельзя тебе сидеть здесь сиднем всю жизнь, – предостерег Бен-Цион. – Молодой парень обязан повидать мир и разобраться в самом себе.

Гедалья начал несвязную, но несколько горделивую исповедь, говоря о том, что уже бывал в другом месте, а главное – в другом времени. Выражение лица Бен-Циона стало серьезным, и он сказал, чтобы Гедалья перестал распространяться об этом на публике, предложив проводить его до постоялого двора, где он остановился.

В комнате он достал из кожаной походной сумки рассыпающуюся рукопись и приблизил ее к свету мигающей свечи.

– “Раза де-йихуду”, кстати, напечатали здесь, в твоей Венеции, несколько лет назад[46], – сказал Бен-Цион. – А ты даже и не знал о существовании этой книги – впрочем, не по своей вине. От тебя скрыли. Раввины, давшие благословение на публикацию, отменили его, но они ошибаются! – Он прочел из книги несколько несвязных стихов и провозгласил: – Ясно, что души переселяются! Если Саул вызывает дух Самуила, значит, душа продолжает существовать и после того, как рассталась с телом. Иов говорит: “Наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь туда”, а что значит “наг”, ты, парень, наверняка уже знаешь. – Он хихикнул и коснулся мясистых плеч Гедальи. – А что значит “возвращусь туда”? Возвращусь в то место, где уже был, во чрево, чтобы родиться снова! Я тоже перевоплощался! – победно заявил Бен-Цион.

У Гедальи в висках стучала кровь. Он обрушил на Бен-Циона поток вопросов, на которые тот со знанием отвечал.

– Почему я перевоплощаюсь? – спросил Гедалья и получил в ответ:

– Легко и просто: чтобы искупить грех.

– И ты можешь сказать, в чем я согрешил?

– Нет, но смогу узнать.

– Как?

– Есть у меня способы.

– Когда?

– Если хочешь, хоть прямо сейчас.

– А что ты захочешь взамен? Я все отдам.

– Потише, ты, переросток. Ну-ка, верни свою толстую задницу обратно на стул да сними шляпу, ты не в синагоге.

И проповедник рассказал о пяти уровнях души: не́феш, ру́ах, нешама́, хайя́, йехида́. Два последних доступны лишь великим праведникам.

– Так перевоплощение – это дополнительная попытка, которую Пресвятой, да будет благословен, дарует нам?

– Совершенно верно.

– Сколько перевоплощений может быть?

– Для злодея – три, праведник же может перевоплощаться до тысячи поколений.

– Кто же злодей, а кто праведник?

– Праведник – тот, кто пытается исправить свои пути, даже если и не преуспевает в этом, сама попытка удостаивает его целой новой жизни.

– Но в чем я согрешил? – упорствовал Гедалья.

– Ш-ш-ш… дай мне помочь тебе выйти из Сада растерянности. – Бен-Цион провел рукой по липким волосам Гедальи.

– Я не много помню из прошлой своей жизни, но, кажется, меня звали Гец, – прошептал Гедалья.

– Гец! Ну конечно, Гец, я и сам мог тебе об этом сказать. Закрой глаза, давай-ка снимем с тебя слой за слоем, пока не доберемся до Геца.

От этих слов у подростка побежали мурашки по коже.

– Я хочу, чтобы ты набрался смелости и сосредоточился, – попросил Бен-Цион. – Я изучаю местонахождение греха.

Он стал водить по всему громадному телу подростка, пока не сосредоточился на его животе.

– Ох, сколько же грехов… – испуганно вздохнул Бен-Цион, – Содом и Гоморра, гора грязи и вони. Как ты с этим живешь?

Он встал между расставленных ног Гедальи, сидевшего на стуле, и сомкнул пальцы на толстой шее подростка. И велел тому открыть рот. Еще шире.

– Через рот видно душу?

– Тихо!

– Я только спросил, можно ли…

– Что с тобой такое? – выговорил ему Бен-Цион. – Ты никогда не закрываешь эту свою дырищу?

Лоб коснулся лба. Горький запах кофе заполнил ноздри. Бен-Цион закрыл рот Гедальи ладонью, другая его рука бродила снизу надутого живота подростка. Проповедник закатил глаза и стал перечислять открывшиеся ему при исследовании грехи:

– Кровосмешение, прелюбодеяние, мужеложство, скотоложство.

– Это все я сделал? – посмел встрепенуться Гедалья. – Я не много помню о предыдущем своем воплощении, но я был маленьким мальчиком. И уж точно не совокуплялся ни с каким животным…