Рои Хен – Души (страница 15)
Завершающий путь венецианских мертвецов пролегает по воде. Так как весь город состоит из крошечных островков, хоронить в его черте умерших и в голову не придет. Христиане сплавляют своих мертвецов на близлежащий остров Сан-Микеле, тогда как евреи вынуждены отправляться дальше – на Лидо, узкий вытянутый остров, очертаниями похожий на кость, на котором, однако, достает слоя почвы, чтобы хоронить в ней.
На рассвете черная гондола отчалила, направляясь к “дому жизни” – смехотворное название для кладбища, где нет ни дома, ни жизни. Гедалья сидел рядом с гробом, и его толстые колени беспрестанно терлись о гроб, в то время как широкая спина то и дело ударялась о борт. Сложенные на брюхе руки он не разнимал до конца поездки, и именно эта поза заставила всех предположить, вполне справедливо, что его отношение к смерти отца граничит с леденящим кровь равнодушием.
Когда преставлялся раввин или кто-нибудь из старейшин общины, все провожатые в последний путь несли факелы и казалось, что над водой парит огненный шар. На похоронах отца Гедальи зажгли лишь одинокий факел, пропитанный сосновой смолой. “Все равно вот-вот наступит рассвет”, – уклончиво объяснили ему. Он не стал спорить. Он уже решил, что пробормочет поминальную молитву с умопомрачительной скоростью. На этот день у него были совершенно другие планы.
Гондола плыла к “дому жизни” по Еврейскому каналу – боковой протоке, выкопанной специально, чтобы евреи своими обрядами не мозолили глаза христианам. Помимо Гедальи и тела покойника, в гондоле находилось еще пятеро мужчин, из них трое – члены Похоронного братства: Элиэзер Сараваль орудовал веслом на корме, Натанэль Чивидаль опирался тяжелыми руками на гроб, словно следя за тем, чтобы покойник внезапно не выпрыгнул за борт, Эфраим Остелео греб на носу, глядя прямо на линию горизонта впереди, будто высматривая напасти, так и жаждущие прийти в этот мир.
Слева от Гедальи сидел его сосед по дому Эфраим Муттали, обрадовавшийся возможности сбежать этим зимним утром от кашляющих жены и детей. Справа на сиденье дрожал прислужник с растрепанными волосами, ковырявший в ухе длинным ногтем. Его присутствие ничуть не растрогало Гедалью. Еврейская община Венеции требовала от своих членов ходить на похороны и даже обязывала их во время похорон затворять лавки, тех, кто не подчинялся, штрафовали на два золотых скудо; но богатые исхитрились и нашли выход: посылали на похороны вместо себя приказчиков, зачастую отмеченных благословением длинных ногтей и проклятием дурных манер.
Холодный ветер пронизывал до костей. Одни в гондоле ерзали на месте, другие пытались согреть дыханием руки, третьи же мерзли, стиснув зубы. Лишь Гедалья не чувствовал холода – быть может, благодаря своим жировым отложениям или же вследствие усилий, которые он прилагал, чтобы скрыть переполнявшее его веселье. Пот, стекавший по телу, пропитал зеленую рубашку, и она липла к шероховатому камзолу из оленьей кожи. Он не сознавал, что жизнерадостный цвет рубахи выглядит как еще одно свидетельство его непочтительного отношения к отцу, но даже знай он это – ничего бы не изменилось.
– Взгляните только, – махнул рукой Элиэзер Сараваль на осыпающиеся каменные парапеты канала.
– Жуть, – поцокал языком Эфраим Остелео. – Еще немного, и все здесь поглотит пучина. А евреи не рыбы, нашим внукам придется приискать себе для жизни другой город.
– Нечего искать, евреи должны жить в Святой земле, – авторитетно заявил Натанэль Чивидаль.
– А-а, Святая земля… – рассыпался Эфраим Муттали своим присвистывающим смешком, – да я бы хоть сегодня переехал туда с женой и детьми, да продлятся их дни. Но кто меня там ждет? Османы? Вот еще мечта, которую мне не исполнить в этом перевоплощении…
Гедалья скривил губы.
– Как мне оставить Венецию? – продолжал господин Муттали со своим характерным выговором. – Здесь родился мой отец, я родился здесь, здесь родилась моя жена, да… да…
– Да продлятся ее дни, – помогли ему закончить предложение, застрявшее у него меж стучавших от холода зубов.
– Здесь родились мои дети, чт…
– Чтоб они были здоровы, – протянули все хором.
– Как бы я ни любил Святую землю, – заключил он, – я привязан к этому месту.
– На поводок, который держит твоя жена, – подмигнул Элиэзер Сараваль.
– Вот и я никогда не покину Венецию, господа, – вмешался молчавший до сих пор прислужник. – Мои родители похоронены здесь, на Лидо. Как можно оставить могилы родителей?
– Нельзя. Могила есть могила, – согласился Натанэль Чивидаль.
– Конечно, можно! – в изумлении воскликнул Эфраим Остелео. – Ведь после воскресения мертвых все мы, с Божьей помощью, встретимся на Земле обетованной…
– С Божьей помощью, с Божьей помощью, – скороговоркой повторили все.
Гондола вышла из Еврейской протоки на открытую акваторию и стала медленно прокладывать себе путь сквозь
Во влажной молочной мороси то проглядывал плот охотников на уток, вооруженных луками и стрелами, то рыбацкая лодка, волочившая невод, полный даров моря – большую часть которых евреям запрещено употреблять в пищу, – то грузовая фелука со свертками восточных тканей. По красным колпакам все узнавали в них евреев, по гробу – что они везут мертвого. Одни сдергивали шапки в знак уважения, другие сплевывали в море и снова исчезали в молочно-белом
В те времена люди умели держать паузу. Никто не раскрывал рта, и только плеск мелкой волны и крики чаек не позволяли Гедалье увериться в том, что он оглох. Невидимые персты исчерчивали рябью серую гладь воды, хотя у сидевших в гондоле не было ни малейшего сомнения в том, кому они принадлежат, ведь разве не сказано в Писании: “Дух Божий витает над водою”.
Около двадцати часов прошло с того момента, когда Саломоне Альгранати обратился из живого тела в труп. Еще вчера от него пахло сушеными фруктами и вином, и вот ныне от него исходят тошнотворные испарения тления, словно миру наконец явился его истинный запах. В течение семнадцати лет Гедалья звал его отцом, хотя тот никогда не был этого достоин. Внешнее сходство между ними досаждало, но есть вещи, над которыми мы не властны. Когда речь идет о внешних чертах, геном берет верх над зарядом, который несет в своих складках душа. Гигантское тело, угловатость движений, мясистые губы, орлиный нос, липнущие ко лбу жидкие волосы, потные медвежьи лапы – все это было проклятьем Гедальи-отрока. Но это все, утешал он себя, – лишь внешняя оболочка. Плоть и кожа.
От отца Йехуды Мендеса, мясника, пахло кровью, от отца Элиши Фениги, кожевенника, – шкурами, от отца Эльханана Зеэви исходили ароматы свежей выпечки, и только его отец, ростовщик Саломоне, вонял деньгами.
Эта вонь вынуждала соседей совать нос в их жизнь:
– Что там едят эти двое, здоровые как гои, не о нас будет сказано?
– Что, как не наши проценты.
– Если они такие богатеи, отчего не переезжают в большой дом в Гетто Новиссимо?[36]
– Большой дом – большие расходы!
– А почему Саломоне больше не женится?
– Может, все еще оплакивает жену, да будет благословенна ее память.
– Семнадцать лет оплакивает? Вдовец не покойник. Слыхали хоть раз о здоровом еврее, который не был бы женат?
– Да этот Саломоне, когда ему хочется прикоснуться к коже, ласкает свой кошелек.
Эти-то соседи и столпились над телом Саломоне после того, как его нашли мертвым в постели. “Бог дал, Бог взял, да будет благословенно Имя Божие!” – от имени всех с деланой скорбью прошептал один из них. Мертвец в ответ громко выпустил газы, что вызвало у Гедальи взрыв смеха, а соседей разогнало обратно по их жилищам. Что называется, “испустил дух”, поговаривали после. Современной науке известно о газах, испускаемых мертвыми телами при окоченении, есть даже свидетельства о семяизвержении у покойников. После такой информации, души дорогие, кто встанет и скажет, что смерть есть абсолютный конец?
Люди из братства “Гмилут хасадим” унесли тело, чтобы обмыть его. Это словно постирать старую одежду, перед тем как выкинуть ее в мусор, подумал Гедалья. Да ладно, хоть уши у родителя наконец-то будут чистые.
По скупости своей Саломоне Альгранати не числился среди “держателей” – постоянных жертвователей братства, что сделало заоблачным тариф на его похороны. От Гедальи потребовалось заплатить двадцать четыре сольдо за саван и три дуката за саму церемонию. За красное хлопчатое покрывало на гроб не взяли ни гроша, в знак участия к сироте, у которого не осталось ни отца ни матери.
Что изменится в этом мире со смертью этого презренного человека? – спросил себя Гедалья. Немного, ответил он себе. Чуть меньше запаха чеснока, меньше отхаркиванья. Театральный – нет, даже оперный – фальшивый смех перестанет отражаться от стен. Окочурился ростовщик Альгранати.
– Я слышал, что вон там в воде, – приподнялся на месте Рафаэль Муттали, отчего гондола качнулась, – если ты приплываешь с сетью, треска сама запрыгивает внутрь. – Голос его становился все тише по мере того, как он осознавал всю неуместность своего замечания. – Просто моя жена, да… любит треску… И дети, чтоб они были здо… Холодно сегодня, а?