Рои Хен – Души (страница 14)
Минутку.
Ой.
Сигарета-то давно догорела, а я так ничего и не рассказала. Пишу себе и пишу, да и позабыла, о чем мы условились. Я мало разговариваю с людьми, но уж если раскрыла рот, то…
Может, еще одну сигарету, и хватит? Еще одну, и все, потому что остался самый конец истории. А после закрываем книгу и больше уже не открываем, лады? Хорошо, хорошо. Я только прикурю…
Короче, возвращаюсь я на кухню и вижу там женщину, которую раньше не видела. Некрасивая такая. И она поет себе и пляшет. А я будто и знаю ее, и не знаю. Но платье-то я точно узнаю́, это мое платье! И тут я понимаю, что это не женщина, это Петя, обривший бороду и надевший мое старое платье.
И когда он только успел? Надо думать, пока я была с мамой, время остановилось. А Петя и говорит: “Я решил, что приеду в Израиль без бороды. Петя, что был прежде, – умер. К тому же в Израиле жарко, борода – лишняя”.
“Ненавижу это”, – сказала я Пете. “А мне нравится!” – отвечает. В этом весь Петя, ему все равно, что его любят. Важно только, что он сам себя любит. Как я уже сказала, эгоцентрик. А для меня, извините, это было как измена. Я замуж выходила за человека с бородой. И мне не нужна вдруг младенческая попка перед глазами.
“Ты и платье будешь носить в Израиле?” – спрашиваю его. Все смеются, а Петя громче всех. Тут я подошла к нему и влепила ему такую пощечину – лишь бы утих. А Гриша сразу заплакал.
А Петя объясняет: “Я надел платье, чтобы нарядиться в царицу Эстер. В Пурим всегда так: мужчина наряжается женщиной, женщина переодевается в мужчину – опрокинутый мир. Ради смеха”. И все повторяют мне вслед за ним: “Это только ради смеха. Пойдем, выпей водки и возьми кусок торта”.
Торт “Нежность” выглядит как стопка листов из теста, а между ними прослойка из шоколадного крема. Деликатес. Вкус, по которому я и сегодня скучаю. Можно и дома испечь, но это будет совсем не то. Да и для кого его печь, для Гриши? Это нынешний Гриша, а не тот Гриша, который был раньше, – этому все равно, что он пихает в рот, черную икру или кусок картона.
Так вот, мы сидим на полу, поем, разговариваем, и вдруг – стук в дверь. Я подумала: все, теперь это наверняка милиция, но это оказался Петин брат с женой, родители Гали. Братец был ростом с табуретку, жена его – размером с буфет. И притащили с собой электрический самовар в подарок, чтоб мы взяли его в Израиль. Я сразу подумала, что это идиотская мысль: кому нужен электрический самовар в азиатской стране? Петя налил в самовар воды и включил в розетку, и я подумала: отлично, теперь мы оставим его здесь.
То, что стали пить чай, не значит, что перестали пить водку. Но тогда у нас еще умели пить, так что все были не то чтобы пьяные, а так – навеселе. Парень с гитарой спел песню “Звезда по имени Солнце” знаменитой тогда группы “Кино” с Виктором Цоем. И я пела. Это все из тех воспоминаний, которых уже почти ни у кого не осталось.
Тут вдруг Петя как закричит: “Снег, снег!” Все захотели спуститься во двор. Я сказала: “Гриша не пойдет вот так, в нарядной одежде, все уляпает грязью, да и холодно – еще заболеет”. Но Петя говорит: “Мариночка, это же наш последний снег!” И берет Гришу за руку и бежит на улицу, и все – вслед за ним.
Я не пошла с ними. Осталась с мамой. Гриша сказал, что принесет мне немного снега в руках. Вы поняли? Вот какой он ребенок был, золото, а не ребенок. “Все ушли?” – спросила меня мама. Я сказала: “Да”. И она сказала: “Слава богу”.
Я выглянула из окна во двор. Медленно падал белый снег. Дети, да и взрослые тоже, разевали рты, пытались поймать снежинки на язык. Я смотрела на них, как в беззвучной хронике, потому что у нас были двойные стекла, а открывать окно я не хотела, чтобы мама не начала снова ругаться, что я напускаю холод. Она тем временем задремала. Или прикинулась, что задремала. Я не стала проверять.
Они принялись прыгать через костер, который развел Тутай вместе со своими татарскими дружками. Потом Петя – без бороды он выглядел совсем мальчишкой – бросил снежок в черноглазую девушку, и все стали играть в снежки. Думаю, что именно в этот момент я поняла, что больше не люблю Петю. В моем сердце не осталось никакого чувства к нему.
Павел-сосед бросил снежком в Гришу, а тот, вместо того чтобы возликовать, начал плакать. Даже и не знаю, что с ним стряслось, что он весь день то и дело плакал. Сколько слез может быть у такого маленького мальчика? Павлу было неприятно, что ребенок плачет, так что он сказал Грише: “Теперь ты брось в меня”. Гриша не хотел, тогда Петя сказал ему: “Твоя очередь, кинь в него снежок, со всей силы, чтоб знал наших!” Все это я наблюдала сверху, как пантомиму. Я отлично знаю все Гришины движения, так что поняла, что он не хотел кидать.
Тогда Петя и все его еврейские друзья принялись бросать снежки в Павла. И когда Павел оказался перед Гришей с Галей, Петя закричал так громко, что даже мне было слышно: “Ну давай же, со всей силы!” В конце концов Гриша взял снежок в руку и бросил в Павла, и как раз в этот миг Павел вдруг упал в снег. Словно умер. Какой идиот. Он был пьян в стельку. А Гриша снова испугался и зарыдал. Петя с братом подняли Павла, но тот опять упал. И тут черноглазая девушка показывает наверх, на окно нашей кухни, и что-то кричит.
Я оборачиваюсь, там ничего нет. Мама в глубине квартиры. Вдруг резкий запах дыма. Интересно, что я не услышала, а увидела его, как если бы вся была одни глаза, без носа. Открываю дверь.
Невозможно выйти. Я поспешила закрыть дверь. Распахнула окно.
Ладно, нельзя все рассказать по минутам. У нас в кухне начался пожар из-за электрического самовара… Знала же, что это плохая идея. Сколько же проклятий я могла исторгнуть тогда, но все по-русски. На иврите их и написать нельзя, потому что все выходит слишком благонравно. Разве сравнишь, пардон, дерьмо, навоз и сукина сына с уродищем с
Сверху я видела, как все бросились в дом, впопыхах позабыв во дворе Гришу. Из-за дыма я не могла выйти в коридор, только пялилась во двор из окна. Гриша остался там один, склонившись над пьяным вдрызг Павлом в снегу, неподвижным как мертвец. Потом Гриша сел рядом с ним, раскачиваясь, и стал затягивать на себе галстук, почти до потери дыхания. И все время на него сыпался снег.
В конце концов они сумели погасить пламя. Стены все были черные. Распахнув все окна и двери, мы вышли на лестничную клетку. Сказали, что это большая удача, что в квартире уже ничего не было, нечему было гореть. А я только кричала: “Гриша внизу, приведите Гришу снизу”. Галю тоже позабыли внизу, но Галя не моя дочь, да и пережидала она в подъезде, не на улице. Когда наконец их привели снизу, Гриша твердил как заведенный: “Он умер, он умер, он умер…” Это он о Павле. Ему объясняли, что он не умер, он только пьяный, но Гриша не переставал плакать. И еще у него случилась судорога, так что он не мог раскрыть рот, сжал зубы, как собака.
Тогда, возможно, я и дала ему пощечину. Не для того чтобы ударить. А чтобы прекратить его истерику. И тут я вижу – его зуб, который шатался весь день, выпал наконец. Я ему говорю – вот и славно, душа моя, ты уже большой мальчик, и осыпаю его поцелуями, в лицо, в глаза, в нос, в уши. Этого он в своей книге не пишет.
Ой, ну что тут сказать… Целая жизнь. После этого пожара я уже не хотела садиться в самолет, от дыма этого мама почувствовала себя плохо, да и вообще.
Я сказала Пете: “Нельзя так уезжать”.
Он сказал: “Хватит тебе, пожар погасили, все живы, слава богу. Мы все продали. Надо ехать”.
Я сказала ему: “Я не поеду с мамой вот так, она не переживет полет”.
Петя сказал: “Если я сейчас не заберу Гришу, второго шанса уехать в Израиль не будет. Если не хочешь, мы с ним поедем, а ты приедешь потом”.
Потом – значит, после того, как мама умрет. Вот так вот. Эгоцентрик. Нужно понимать, что в том мире, в котором мы жили, тот, кто уезжал, – уезжал навсегда. Но у меня уже не оставалось сил, чтобы сказать хоть что-нибудь.
Довольно, довольно, довольно.
Хватит, хватит, хватит.
Теперь вам известно, что на самом деле происходило в Гришином детстве. Гец-шмец, ничего такого не было. Вот и сигарета догорела, и, кажется, Гриша просыпается. Так вы сейчас закроете книгу, как мы и договаривались, ведь так? И больше не открывать. Все кончено.
Спасибо за понимание. И извините.
La vita[34]
Венецианская республика
1720 год
Конец юности
– Убери ногу, Гедалья, или у тебя и капли уважения нет? Там же твой отец!
Семнадцатилетний Гедалья надменно улыбнулся, резко выдохнул воздух через ноздри и медленно убрал носок сапога с обитого пурпурной тканью гроба. Это не мой отец, подумал он, настоящего моего отца последний раз видели лет сто назад, когда он, напившись допьяна, бродил в женском платье по непролазно грязным тропинкам Хорбицы.
Души дорогие, ужели вы думали, что после смерти мы будем отъедаться мясом дикого быка[35] или, напротив, поджариваться на адском огне? И вот вам пожалуйста, мы меняем старый наряд на новый. Ведь это я, я наступил ногой на гроб, я тот, кто из удавки висельной петли попал в тиски родильных схваток, а избавившись от пут пуповины, оказался повязанным узами любви… Нет, не так, извините. Я забегаю вперед и снова, увлекшись, начинаю рассказывать от первого лица. Прошу вас, будьте любезны, забудьте, что это я, иначе вы не поверите ни единому слову. Это не я, а Гедалья, ранним утром последнего дня своей юности.