Роджер – Своя (страница 8)

– Видите? – ее голос звучит сухо, как шелест бумаги.

Она тычет пальцем в темное пятно у восточной стены. Может быть, просто тень от разрушенной балки. А может – вход в подвал, где еще держатся свои. Или чужие.

Снимки не говорят. Они просто есть – безмолвные, двусмысленные, как все в этой войне.

Д. перекладывает фотографии на стол, и они ложатся с тихим шуршанием, словно опавшие листья на могилу.

– Подходы простреливаются. Нужен отвлекающий манёвр.

– Уже есть.

Он роется в рюкзаке, достаёт потрёпанную фотографию. Края обтрепаны, уголок надорван. Сочи. Месяц до командировки. Они на пляже – он с глупой улыбкой, она щурится от солнца. За спиной – море, такое синее, что теперь кажется фантастикой.

– Если что-то пойдёт не так…

– Заткнись.

Она вырывает фото так резко, что бумага рвётся. Тёплый листок исчезает у неё за пазухой, прямо над сердцем.

– Я твой оператор. Значит, ты вернёшься. Точка.

Глухой удар разрывает тишину где-то за пределами бункера. Стекла в оконных рамах вздрагивают, но ни один из них не поворачивает голову. Они давно перестали реагировать на эти звуки – взрывы стали частью их повседневности, как шум дождя или скрип половиц.

П. застыл над разложенной картой, его пальцы сжимают красный маркер так крепко, что кажется, вот-вот треснет пластиковый корпус. Он проводит две жирные линии, пересекающиеся под прямым углом – крест на карте, крест на их надеждах. Чернила впитываются в бумагу, как кровь в песок.

– "Море подождёт," – произносит он, и в этих словах – целая жизнь, которую они откладывали "на потом". Солёный бриз, крики чаек, обещания, данные шепотом в темноте – всё это теперь кажется несбыточным сном.

Где-то снова грохочут взрывы, ближе прежнего. Но в бункере царит почти медитативная тишина. Д. молча наблюдает, как последние капли чернил стекают по карте, образуя кроваво-красные подтёки.

Он бросает маркер на стол. Звук падающего пластика эхом разносится по бетонным стенам.

– "Собирайте группу," – командует П., не поднимая глаз от карты.

Д. кивает. Ни лишних слов, ни вопросов. Они оба знают – море действительно может подождать.

А война ждать не привыкла.

Глава 5 "Пятнадцать дней во тьме"

Дождь. Он начался ночью, незаметно, а к рассвету превратился в сплошную серую пелену, затянувшую небо и землю. Вода просачивалась сквозь трещины в бетонной плите, под которой укрылся П., и падала ему за шиворот ледяными иглами. Капли стекали по лицу, оставляя чистые дорожки на закопченной коже, смешивались с потом и грязью, капали на колени. Он сидел, подтянув ноги, прижимая к груди автомат – холодный, мокрый, родной.

Солнечная панель, привязанная к рюкзаку, тускло поблескивала под слоем воды. Заряд – впритык, на грани. Рация работала вполсилы, лишь бы не отключиться совсем.

В ушах все еще стоял звон – высокий, тонкий, как комариный писк. Вчерашний обстрел оставил его в награду. П. моргнул, пытаясь прогнать навязчивый звук, но тот не исчезал, сливаясь с шумом дождя.

Где-то рядом, в развалинах, хрипела рация.

– Третья рота, доложите обстановку…

Голос был чужим, далеким, будто доносился из другого мира. П. не ответил. Он сидел неподвижно, чувствуя, как вода пробирается под броник, как холодный металл оружия прилипает к ладоням. Пусть думают, что его нет в эфире. Пусть считают, что он исчез.

Тень промелькнула за развалинами – может, ветер качнул обрывок брезента, а может, кто-то крадется. П. медленно повернул голову, прислушиваясь. Ничего. Только дождь, только звон в ушах, только хрипящая где-то в стороне рация.

Он закрыл глаза. Ее лицо возникло перед глазами внезапно, как вспышка ослепительного света в кромешной тьме. Он видел каждую деталь с пугающей четкостью – золотистые искорки в зеленых глазах, едва заметную родинку. Губы шевелились, произнося его имя, но сквозь вой ветра и барабанную дробь дождя он не слышал ни звука.

Капля, холодная как смерть, скатилась по его виску, смешалась с потом и исчезла под воротником. Он моргнул – и видение растворилось. Остался только ливень, бесконечный и беспощадный, заливающий все вокруг. Осталась война, вонзающая свои когти в самое нутро.

Рация снова захрипела, выдавливая из себя обрывки фраз. Он машинально приглушил громкость, даже не пытаясь разобрать слова. В ушах стоял звон – пронзительный, как крик раненой птицы.

Мысли путались, но три стояли особняком, выжженные в сознании:

Панель должна остаться сухой. Он прикрыл ее своим телом, чувствуя, как капли отскакивают от полимерного покрытия.

Тень – лучший друг. Развалины надежно скрывали его от посторонних глаз, превращая в призрака, в тень среди теней.

Она ждет. Эти два слова грели сильнее любого костра.

Автомат в его руках был ледяным – металл буквально прилипал к обнаженной коже, вырывая из пальцев болезненные клочья тепла. Каждый вдох окутывал ствол облачком пара, тут же застывающего инеем на стали. Пальцы свело судорогой, суставы скрипели, будто покрытые ржавчиной, но он лишь сильнее сжал оружие, до боли впиваясь в знакомые грани.

Где-то вдали грохнул взрыв. Земля содрогнулась, но он даже не повернул голову. Дождевые капли, взлетевшие в воздух, на мгновение образовали серебристую дымку, затем снова рухнули вниз, сливаясь с грязью.

Он закрыл глаза, и сквозь копоть войны, сквозь усталость и боль, перед ним возник её образ. На этот раз она улыбалась – не той вымученной улыбкой, что скрывает тревогу, а той самой, искренней, от которой в уголках глаз собирались лучики морщинок. Той, что когда-то заставляла забыть о бессонных ночах, о километрах марш-бросков, обо всей этой военной машине, перемалывающей души.

Рация на груди вдруг захлебнулась в белом шуме помех, треск и шипение заполнили эфир, а затем – тишина. Ни приказов, ни докладов, ни даже привычного фонового гудения. Только пустота.

Дождь лил не переставая, превращая всё вокруг в размытое серое полотно. Он стекал по броне, заливал окопы, растворял в грязи следы сапог. Мир съёжился до размеров мутного стекла противогаза, за которым лишь бесконечные всполохи взрывов да силуэты развалин.

Она стояла у окна, положив ладонь на холодное стекло, и смотрела в такое же дождливое небо. Капли стекали по стеклу, как слёзы, но она не плакала. Просто смотрела туда, за горизонт, туда, где сейчас был он.

И думала о том, как он морщится, когда пьёт слишком горячий чай. Как по утрам его голос хрипит, пока не разойдётся. Как его пальцы, грубые от оружия, могут быть невероятно нежными, когда гладят её волосы.

Мороз сковал всё – воздух, металл, даже время. Его пальцы, примёрзшие к затвору, больше не чувствовали боли – только тупое, давящее онемение. Автомат стал продолжением рук – ледяным, мёртвым, но верным.

Где-то там, существовал другой мир. Там люди не мёрзли под дождём, в ледяном аду. Там жены смотрели на часы, а не на похоронные письма.

Он сжал оружие. Костяшки хрустнули, но боли не было – только знакомое напряжение, как перед выстрелом.

Дождь? Нет, это не дождь. Это Вальгалла плакала по ним – ледяными слезами, что застывали на броне алмазной коркой.

Ночь не принесла облегчения. Дождь прекратился незадолго до рассвета, но сырость осталась – липкая, пронизывающая, въевшаяся в кожу, пропитавшая одежду, просочившаяся в самые кости. Она висела в воздухе тяжелым туманом, оседала на металле холодной испариной, заползала под бронежилет ледяными пальцами.

П. проснулся от собственного кашля – резкого, лающего, будто кто-то раздирал ему горло изнутри ржавой проволокой. Он приподнялся на локте, сплевывая черную слюну, и во рту тут же разлился знакомый привкус: гарь от бессонных костров, железо от прикушенной щеки, что-то еще – горькое, лекарственное, возможно от тех таблеток, что давали в медсанбате.

Он лежал на спине, втиснутый между бетонными обломками, словно пуля в обойме. Глаза медленно фокусировались на сером небе, где редкие разрывы туч пропускали бледные лучи утреннего солнца.

Он потянулся за флягой, но вода в ней пахла ржавчиной и бензином. Все равно сделал глоток – теплой, противной, но хотя бы смывающей этот проклятый вкус во рту.

П. провел ладонью по лицу, ощущая щетину, вмятины от каски на лбу, странную влажность под глазами – пот или что-то еще. Неважно. Пора вставать. Война не ждет. А он уже давно перестал ждать от нее пощады.

Солнечная панель…

Мысль пронеслась, как электрический разряд. Он резко повернулся, сковырнув застывшей грязью с куртки. Панель была цела – мокрая, но невредимая. Пальцы, одеревеневшие от холода, с трудом развернули ее к бледному солнцу. Красный индикатор на power bank еле теплился. 5%.

Рация молчала.

Тишина была неестественной, зловещей. Ни выстрелов, ни голосов, ни даже привычного шума ветра. Только собственное дыхание, хриплое и неровное.

Он достал последнюю пачку сухарей, разорвал упаковку зубами. Сухари превратились в липкую массу, пропитанную влагой, но жевать было нечего. Он глотал комья, чувствуя, как они царапают горло.

Где-то вдали, за линией развалин, что-то металлическое скрипнуло.

П. замер.

Пальцы сомкнулись на шершавой рукояти автомата сами собой – слепые, но знающие каждую выбоину на металле. Холодная сталь, пропитанная запахом пороха и пота, стала продолжением руки. Большой палец скользнул по предохранителю, проверяя положение – жест, доведенный до мышечной памяти.