Роджер – Своя (страница 7)

Он ответил ей с той же яростью, прижимая к себе так сильно, что рёбра давили друг на друга сквозь тонкую ткань рубашек. Где-то за спиной упал стакан, осколки разлетелись по полу, но никто даже не вздрогнул.

Через неделю они уезжали.

Официальные бумаги гласили – "командировка". Две недели. Провинциальный городок. Рутинная проверка.

Глава 4. «Как в старые времена»

Дизельный генератор за стеной ревел, как раненый зверь, его рокот сотрясал тонкие стены штабного контейнера, смешиваясь с хриплыми переговорами радистов. Воздух был густым от запаха машинного масла, перегара и горького кофе, который давно остыл в потрескавшейся эмалированной кружке.

Д. сидела перед мониторами, в наушниках, плотно прижатых к ушам, чтобы отсечь всё, кроме голоса в эфире. На экране дёргалось изображение с камеры П. – тёмные силуэты, вспышки выстрелов, размытые тени, мелькающие в хаосе. Каждый пиксель мог означать жизнь или смерть.

– "Держись левее…" – её голос был низким, чётким, без дрожи. – "Там окно заколочено фанерой, но балка над ним прогнила. Проломишь ударом ноги."

В наушниках раздалось его хриплое дыхание – тяжёлое, прерывистое, будто он бежал или уже истекал кровью. Потом – глухой удар, треск ломающегося дерева, и сразу за ним – чужие крики на незнакомом языке, переходящие в панический визг.

– "Понял. Занимаю первый этаж."

Она переключила камеру на тепловизор. Экран залился кислотно-зелёными тонами, и на нём чётко проступили три фигуры в дальнем углу комнаты. Двое – сгорбленные, с оружием у двери, третий – распластанный на полу, его контур пульсировал слабым, неровным свечением.

– "Трое в комнате справа. Двое с оружием у двери, третий ранен."

Пауза. В эфире – только фоновый шум и тяжёлое дыхание.

– "Оставляю раненого." – наконец прозвучал его голос, жёсткий, как приклад. – "Пусть расскажет остальным, как это было."

Её пальцы замерли над клавиатурой. Она не дрогнула. Не сжала кулаки. Просто кивнула, будто он мог её видеть.

– "Принято."

Её голос был спокоен. Почти буднично.

За окном контейнера, где-то в чёрной дали, рванула серия осветительных ракет, и на мгновение ночь стала фосфорно-белой.

Два часа спустя дверь штабного контейнера распахнулась с грохотом, впуская вместе с клубами морозного воздуха группу бойцов. Он шёл первым – высокий, широкоплечий, с расстёгнутым бронежилетом, обнажающим пропитанную потом рубашку. Закатанные рукава открывали мощные предплечья, на левом алела свежая царапина. Воздух вокруг него был густым от запаха пороха, железа и мужского пота.

Д. даже не подняла головы, пальцы продолжали стучать по планшету, заполняя отчёт.

– "Ты промахнулся на три метра с той гранатой."

Его брови дёрнулись.

– "Ветер сменился."

– "Ветер был ровно таким же, как в момент моего предупреждения."

Внезапно его пальцы впились в её подбородок, грубо заставив поднять глаза.

– "Ты злишься?"

– "Нет. Я считаю твои ошибки. Чтобы знать, сколько раз мне придётся тебя спасать."

Его губы растянулись в той самой ухмылке – дерзкой, бесшабашной, которая сводила её с ума ещё в 2021-м, когда они только встретились.

– "Тогда считай быстрее. У нас тут война."

Спортзал бывшей школы теперь был убежищем для уставших солдат. В воздухе витал терпкий коктейль из табака, пота и металлического привкуса пороха, въевшегося в кожу. Узкая армейская койка скрипела под их телами, протестуя против каждого движения. За фанерной перегородкой слышался храп бойцов, прерываемый иногда бормотанием спящих, но здесь, в этом углу, царила своя война – тихая, жаркая, без правил.

– Помнишь наш первый бой вместе? – её шёпот обжёг его ухо, губы скользнули по мочке, оставляя за собой влажный след.

Он усмехнулся в темноте, пальцы впились в её бедро, оставляя красные отпечатки.

– Ты тогда орала, что я конченый идиот, полезший под огонь без прикрытия.

– Ты им и остался, – она резко перевернулась, лицо теперь было в сантиметре от его, дыхание смешалось – горячее, прерывистое.

В следующий миг он уже прижал её к матрасу, грубо раздвинув ноги коленом.

– А ты всё та же стерва, которая обожает, когда я веду себя как идиот.

Его зубы впились в шею, в то самое место, где пульс бился чаще всего. Она ахнула, но звук застрял в горле, когда он вошёл резко, без предупреждения, заполняя её целиком. Простыня заскрипела под её сжатыми кулаками, ногти впились в ладони, чтобы не закричать.

Тихо. Только не сейчас. Только не здесь.

Но он не собирался быть тихим. Каждый толчок был вызовом, местью за её слова, за её правоту, за то, что она видела его насквозь даже здесь, среди смерти и хаоса. Он хотел, чтобы она чувствовала – чувствовала его ярость, его боль, его невозможность жить без этого, без неё.

Его ладонь резко закрыла её рот, когда волны удовольствия начали смывать разум. Она кончила беззвучно, кусая его кожу, тело выгнулось в дугу, ноги сжали его бёдра, не отпуская.

В полумраке спальни его глаза светились неестественным блеском – два горящих угля во тьме. Зрачки расширились, почти полностью поглотив радужку, придавая взгляду что-то первобытное, нечеловеческое. Как у хищника, почуявшего кровь. Как у волка, наконец настигшего долгожданную добычу.

Где-то за стенами рвались снаряды, мир рушился, но здесь, в этом углу, между скрипящими пружинами и скомканной простынёй, пахло кожей, солью и чем-то ещё – тем самым, что было сильнее страха, сильнее войны.

Они лежали, лоб в лоб, дыхание сплетаясь в едином ритме – горячее, прерывистое, будто после долгого боя. Ни слова. Ни звука. Только шепот кожи о кожу, только стук сердец, отдающийся в висках.

Рассвет пришел с тремя конвертами.

Они лежали на столе – белесые, с аккуратными типографскими штампами, неприлично обычные для того, что было внутри. Три имени. Три судьбы. Три оборванных жизни.

Двое – мальчишки. Совсем мальчишки. Первый – рыжий, веснушчатый, из музыкального училища. На фотографии в личном деле улыбался, подставляя солнцу лицо, еще не знающее, что такое пороховая гарь. Второй – тихий, с книжкой под мышкой, мечтал стать историком. Оба даже не успели обтрепать подолы камуфляжа, не научились сворачивать сигареты одной рукой, не узнали, как пахнет утро после боя.

И третий. Старослужащий. Тот, что прошел Чечню, Афган, знал наизусть каждый винтик в своем автомате. Оставил в тылу беременную жену – должна родить в следующем месяце. В последнем письме писал, что уже выбрал имя, если будет мальчик.

Командир сидел, не дотрагиваясь до конвертов. В окно лился холодный утренний свет, играя на металлической кружке с остывшим чаем. Где-то за стеной смеялся дежурный по части – молодой, глупый, еще не понимающий, что смех сегодня звучит кощунственно.

Руки сами потянулись к верхнему ящику – там лежали бланки. Те самые. С траурной каймой. Теперь предстояло заполнить три.

И трижды написать одно и то же:

"С глубоким прискорбием…"

А потом – ехать. Смотреть в глаза матерям. Жене. Слушать тот самый крик, от которого кровь стынет в жилах.

Контейнер пахнет войной. Остывшим металлом, впитавшим в себя дневной зной. Горькой пороховой гарью, въевшейся в стыки брони. И чем-то ещё – тяжёлым, липким, что оседает на задней стенке гортани. Страхом. Потом. Кровью.

П. стоит, сгорбившись над картой, пришпиленной к походному столу. Его пальцы сжаты в замок так, что суставы побелели, превратившись в острые бугры под натянутой кожей. В углу рта дымится сигарета – пепел вот-вот осыплется, но ему всё равно.

Красный маркер скрипит по ламинированной поверхности. Каждый штрих – жирный, беспощадный. Каждая линия – как ножевой удар по живому.

Вычеркнуть.

Вычеркнуть.

Вычеркнуть.

За окном слышны приглушённые голоса – кто-то кричит на радиста, кто-то перебрасывает ящики с боеприпасами. Но здесь, в этом железном ящике, царит гробовая тишина.

Он вдруг резко проводит последнюю линию – маркер рвёт карту, оставляя глубокую борозду.

– Сегодня идём сюда.

Он ударил указательным пальцем по карте, ноготь впивается в бумагу прямо в центре бывшего завода. Стеклянные крыши, когда-то сверкавшие на солнце, теперь зияют черными дырами. Стены, испещренные пулями и осколками, напоминают шкуру больного зверя – в одних местах просто потертую, в других пробитую насквозь.

Это больше не завод. Не место, где люди работали, смеялись, строили планы. Теперь это всего лишь бетонный труп, гигантский мертвый термитник, в темных глубинах которого еще шевелятся последние обитатели.

– Разведка говорит, там устроили склад боеприпасов.

Д. молча берет в руки стопку спутниковых снимков. Черно-белые квадраты, холодные, безжизненные, будто вырезанные из самой вечности. Каждый пиксель здесь – потенциальная засада. Каждая тень – возможная смерть.

Она проводит пальцем по размытому контуру здания – бывший цех №3. Где-то там, среди этих серых пятен, должны быть они. Трое. Те, чьи имена уже внесены в списки потерь, но чьи тела еще не нашли.