Роджер – Своя (страница 6)

И пусть завтра снова будут похоронки, пусть снова придется смотреть в глаза матерям, потерявшим сыновей. Но сейчас – сейчас он был здесь. С ней. И это было единственное место на земле, где он по-настоящему чувствовал себя живым.

Его глаза горели. Не той привычной страстью, которая обычно зажигала в них огонь, когда он смотрел на нее. Нет. Это была ярость. Чистая, необузданная, животная.

– Ты понимаешь? Я хочу быть там, где рвутся снаряды. Где каждый выстрел – это не упражнение на полигоне, а выбор между жизнью и смертью. Где я нужен не как картинка для прессы, а как человек, который может прикрыть спину.

Она не отпрянула. Не испугалась. Ее пальцы впились в его плечи, ногти оставили на коже красные полумесяцы.

– А мне ты не нужен?

Он зарычал. По-настоящему, по-звериному. Его губы впились в ее шею, зубы сомкнулись на нежной коже, оставляя отметину, которая завтра посинеет. Руки сжали ее бедра, подняли, прижали к холодному оконному стеклу. Она взвизгнула – не от боли, нет. От того самого чувства, которое всегда сводило ее с ума – полной, абсолютной власти над ней.

– Ты знаешь, что да.

– Тогда докажи.

Ее голос был вызовом. Ее глаза – два аметиста, горящих в полумраке – не моргнули.

Дождь хлестал в окно, как плеть по обнажённой спине, а стекло, запотевшее от их дыхания, превратило мир за пределами комнаты в размытое полотно. Вой ветра сливался с её стонами, когда он прикусил её нижнюю губу, заставив её вскрикнуть – но не от боли, а от того, как яростно её тело откликалось на каждый его жест.

Он сорвал с неё рубашку, и пуговицы, отлетевшие в темноту, зазвенели, как патроны, выброшенные из горячего ствола. Его пальцы впились в её тонкую талию, оставляя следы, которые завтра будут напоминать ей об этом моменте. Она выгнулась, чувствуя, как холодное стекло прижимается к её спине, а его тело – к её груди.

– Ты уверена, что хочешь этого? – его голос был низким, как гул далёкой канонады, а глаза горели тем же огнём, что и на фронте.

Она не ответила словами. Вместо этого её пальцы вцепились в его волосы, притягивая его губы к своим, и в этом поцелуе было всё: и вызов, и мольба, и обещание.

Он не заставил себя ждать. Его рука скользнула между её бёдер, и он усмехнулся, чувствуя, как она уже дрожит от желания.

– Вот же ты какая… Готова на всё, лишь бы я остался.

– Не только поэтому, – прошептала она, расстёгивая его ремень с такой поспешностью, будто боялась, что он исчезнет.

Его член, твёрдый и горячий, будто заряженный выстрел, упёрся в её живот. Она обвила ногами его бёдра, притягивая его ближе, и тогда он вошёл в неё резко, без предупреждения, заставив её вскрикнуть.

– Пригвозди меня к стене, если осмелишься, – бросила она вызов, и он принял его.

Каждый толчок был как выстрел – точный, безжалостный, лишающий рассудка. Она впивалась ногтями в его плечи, а он прижимал её к стеклу так сильно, что оно треснуло где-то в углу, но им было плевать.

– Скажи, что я тебе нужен здесь…

– Ты… нужен… везде… – её голос прерывался, но в её глазах горело что-то большее, чем просто страсть.

Он ускорился, чувствуя, как её тело сжимается вокруг него, и тогда она кончила – с тихим стоном, запрокинув голову, а он, не в силах сдержаться, заполнил её, выдыхая её имя, как последнюю молитву перед боем.

Дождь за окном стих, но их сердца всё ещё бились в унисон, а на стекле остались отпечатки их тел – словно следы на песке, которые вот-вот смоет прилив.

Но он знал – этот момент уже не стереть.

Рассвет вползал в комнату кровавыми полосами сквозь щели ставней, раскрашивая их тела в багряные и золотые тона. Он лежал навзничь, его мощный торс – изрезанный шрамами, как поле после артобстрела – поднимался и опускался в неровном ритме. Каждый вдох давался с усилием, будто в легких все еще застрял дым сожженных деревень.

Ее пальцы – тонкие, изящные, но с характерными мозолями от оружия – скользили по его груди. Она знала каждый шрам, каждый рубец, каждую отметину. Вот этот – длинный, неровный – остался после осколочного ранения под Изюмом. Этот круглый – след пули, застрявшей на миллиметр от сердца. А этот, свежий, еще розовый – напоминал о том проклятом штурме, когда он тащил раненого новобранца под огнем три километра.

– Ты все еще хочешь уехать? – спросила она, и ее голос звучал как скользящий по коже штык – холодный, острый, неизбежный.

Он зажмурился. В висках стучало. Где-то там, за сотни километров, его ребята сейчас копали новые окопы, готовились к очередному штурму. А он здесь, в этой теплой постели, с ее нежными руками на своем теле.

– Да, – выдохнул он, и это слово прозвучало как приговор.

Она не заплакала. Не стала рвать на себе волосы. Просто кивнула – один резкий, отрывистый кивок, каким отдают команды перед атакой.

– Тогда я еду с тобой.

Он сорвался с кровати как ракета, простыни взметнулись за ним белым вихрем и бесшумно осели на паркет. Тело напряглось в одну сплошную мышцу, кулаки сжались до хруста в суставах. Его глаза – всегда такие расчётливые, безэмоциональные, как оптический прицел в замороженном состоянии – теперь горели диким огнём. Зрачки расширились, поглотив радужку, превратив взгляд в две чёрные бездны, окружённые кровавыми прожилками.

– Ты… – голос сорвался на хрип.

– Ты вообще понимаешь, куда?

– Лучше, чем ты думаешь, – она поднялась, и лунный свет обрисовал ее силуэт сквозь тонкую ткань ночнушки.

Он схватил ее за плечи, пальцы впились в кожу. Но она даже не дрогнула, лишь приподняла подбородок – вызывающе, дерзко.

– Это не твое решение, – прошептала она, прижимая ладонь к его груди, прямо над бешено колотящимся сердцем.

– Я не твоя пленница. Я твой тыл. Твоя крепость. Твой последний рубеж.

Где-то в саду, за распахнутым окном, зазвенела соловьиная трель – нарочито яркая, переливчатая, бесстыдно прекрасная в своей простоте. Каждая нота звенела, как колокольчик, насмешливо рассыпаясь в ночи. Совершенно неуместная. Совершенно нелепая. Будто сама природа, глухая к человеческому горю, решила подчеркнуть весь абсурд их положения – там, за окном, жизнь продолжала цвести буйным цветом, в то время как здесь, в этой комнате, мир рушился на части.

– Принеси мой блокнот, – попросил он, и голос его звучал как скрежет гусениц по асфальту.

Когда она вернулась, он сидел на краю кровати, его спина – рельефная карта всех их сражений – напряглась под ее взглядом.

– Читай, – протянул он потрепанную тетрадь, раскрытую на знакомой странице.

Ее голос сначала дрожал, но быстро окреп:

– "Ты – мой последний патрон…"

Слова повисли в воздухе, густые и тягучие, как пороховой дым после точного выстрела. Казалось, даже время замерло, затаив дыхание, пока последний отзвук фразы медленно растворялся в пространстве.

Он стоял неподвижно, пальцы непроизвольно сжимаясь в кулаки, будто пытаясь ухватить ускользающий смысл сказанного. Его тень на стене казалась больше и темнее обычного, как предвестник чего-то неотвратимого.

Она не шелохнулась, лишь губы её слегка дрогнули, будто повторяя про себя эти слова снова и снова. В её глазах отражался тот самый дым – серый, беспокойный, скрывающий правду за пеленой полутонов.

– "Мой шанс и моя погибель…"

Он с силой зажмурился, будто пытаясь выдавить из памяти навязчивые образы, но они врезались в сознание намертво. Перед глазами, будто на киноплёнке, мелькали лица – нечёткие, размытые дождём и временем, но от этого не менее живые.

– "Если меня не станет – знай…"

Её пальцы впились в бумагу с такой силой, что ногти побелели от напряжения. Хрупкий лист затрещал по складке, углы смялись, будто не выдержав тяжести невысказанных эмоций. В тишине кабинета этот звук раздался особенно громко – как выстрел, как хруст костей, как последний вздох.

Чернила на странице поплыли от капли, упавшей сверху – то ли пота со лба, то ли чего-то другого, более горького. Буквы расплылись в синеватые кляксы, превращая важный документ в ничего не значащий клочок бумаги.

Она не замечала, как дыхание становится прерывистым, как грудная клетка вздымается слишком часто. Всё её существо сосредоточилось на этом листе, на этих строчках, которые переворачивали всё с ног на голову.

– "…это не потому, что я отпустил…"

В комнате воцарилась гнетущая тишина, внезапная и абсолютная. Даже соловей, только что заливавшийся за окном своей бесстыдной трелью, резко оборвал песню, будто почувствовал незримое напряжение, повисшее в воздухе.

Звук собственного дыхания казался теперь оглушительно громким. Часы на стене, обычно тикающие с раздражающей пунктуальностью, замерли – или это время остановилось вместе с её сердцем?

Она стояла неподвижно, пальцы всё ещё сжимали порванный лист, но теперь беззвучно, без борьбы. Внезапная тишина окутала её, как саван, делая каждый мускул, каждую клеточку тела невероятно тяжёлой.

– "…а потому что держал тебя слишком крепко."

Она выпустила блокнот из рук, и тот упал на пол с глухим стуком, распахнув страницы, исписанные его аккуратным почерком. В три шага она преодолела расстояние между ними – и вот уже её пальцы впились в его плечи, а губы жадно искали его губы. Этот поцелуй был как глоток воздуха для утопающего – спасительный и мучительный одновременно. В нём смешались соль её слёз, горечь его виски и что-то ещё – то ли страх, то ли надежда, то ли прощание.