Роджер – Своя (страница 5)

– "Что было в Мали на самом деле?"

В кабинете вдруг стало холоднее. Кондиционер, работавший на минимальной мощности, внезапно зашумел, как реактивный двигатель.

– "В Мали…" Хозяин кабинета поднял глаза. Радужная оболочка – странного, почти неестественного цвета – казалась прозрачной.

– "…была война. А на войне…" Он щёлкнул пальцами. Звук был сухим, как выстрел.

– "…люди умирают. Одни – за Родину. Другие – за деньги. Третьи…" Взгляд упал на диктофон.

– "…за глупость."

– "А ваши?" Журналист неосознанно прикрыл блокнот рукой, как школьник, прячущий шпаргалку.

Ответ пришёл мгновенно.

– "Мои…" Он медленно поднялся, и тень от его фигуры накрыла журналиста, как саван. – "…за тех, кто сейчас сидит в этом кабинете. И за тех…" Рука легла на плечо собеседника. Хватка оказалась неожиданно мягкой.

– "…кто ещё не знает, что уже мёртв."

В этот момент диктофон издал тихий, жалобный писк и погас. Красный индикатор записи медленно потух, словно закрывающийся глаз. Он машинально потряс прибор, нажал кнопку – ничего. Батарейка, купленная сегодня утром в киоске у метро, еще хрустящая в целлофановой упаковке, оказалась полностью разряженной. Странно – ведь он лично проверяла заряд перед встречей.

Они переглянулись. В воздухе повисло нечто невысказанное – будто сама вселенная решила стереть этот момент, оставив его только в их памяти. Диктофон лежал на столе безжизненным пластиковым параллелепипедом, его обычно ненавязчивое жужжание сменилось гробовой тишиной.

Патриаршие пруды дышали вечерней прохладой, разливая в воздухе запах мокрой листвы и дорогих духов. Д. стояла у фонтана, облокотившись на чугунную ограду, её бежевое пальто мягко колыхалось на ветру, открывая то стройную лодыжку в шпильке, то беглый блеск золотого браслета – подарка, который она никогда не снимала.

Вода за её спиной играла бликами, отражая последние лучи солнца, словно рассыпала алмазную пыль по её силуэту.

Она заметила его раньше, чем он подошёл – по особой походке, которую не спутаешь: лёгкая хромота (то самое ранение под Бахмутом) и одновременно кошачья грация хищника. Его тень легла рядом с её тенью, две тёмные фигуры на розовом от заката асфальте.

– Ну как? – она повернулась, и в её глазах вспыхнули золотые искорки. Губы, чуть тронутые помадой насыщенного винного оттенка, сложились в полуулыбку.

Он достал сигару, позволив себе эту слабость только с ней. Зажигалка щёлкнула один раз, два – на третью вспыхнуло пламя.

– Как обычно, – выдохнул он, выпустив струйку дыма, которая тут же растворилась в вечернем воздухе.

– То есть? – она приподняла бровь, и в этом движении была вся она – дерзкая, неуловимая, опасная.

– То есть я снова всех напугал, – уголок его рта дрогнул. Он заметил, как на её шее заиграл крошечный бриллиант – тот самый, что он подарил ей в день возвращения из Сирии. Такой маленький, что только он знал о его существовании.

Д. рассмеялась – звонко, беззаботно, как девчонка, а не как женщина, знающая наизусть все статьи Уголовного кодекса. Её смех смешался с криками чаек и шумом фонтана, создавая совершенную мелодию этого мгновения.

– Идиот, – прошептала она, позволяя ему взять свою руку. Его пальцы – грубые, со шрамами – нежно обвили её тонкие запястья, где под кожей пульсировала вена.

– А твой обед? – он провёл большим пальцем по её ладони, рисуя невидимые узоры.

– О, – её глаза сверкнули аметистовым огнём, – это была война посерьёзнее твоей. Мать до сих пор не может простить, что я выбрала тебя, а не того мажора из МИДа.

– И кто победил? – он притянул её ближе, уловив аромат её духов – верхние ноты бергамота, сердце – жасмин, шлейф – пачули и что-то ещё, только её, неуловимое.

– Пока ничья, – она позволила себе на миг прижаться к нему, – но я дала понять, что отступать не собираюсь.

Он внезапно остановился, развернул её к себе. Его руки скользнули по её талии, ощущая под тонкой тканью платья знакомые изгибы. Вечерний свет играл в её волосах, превращая каждый локон в жидкое золото.

– Ты – потрясающая, – прошептал он, и в его голосе звучала та редкая нежность, которую он позволял только ей.

– Я знаю, – она подняла лицо, и их губы встретились в поцелуе, который длился ровно столько, сколько нужно, чтобы забыть о войнах, матерях и "Коммерсанте". Фонтан за их спинами взметнул вверх новые струи воды, сотни бриллиантовых брызг рассыпались в воздухе, создавая временный занавес от всего мира.

Именно в этот момент, из-за угла старинного особняка, где тени были особенно густы, раздался едва слышный щелчок. Затвор фотоаппарата, приглушённый специальным чехлом, но всё же различимый для тренированного уха.

Они не прервали поцелуй, словно не заметили щелчка затвора в темноте. Ее пальцы лишь глубже впились в его волосы, сжимая пряди с почти болезненной силой. Он ответил тем же – железной хваткой вокруг ее талии, притягивая так близко, что даже тончайший лист бумаги не проскользнул бы между их телами.

Пусть снимают. Пусть эти жалкие тени с их аппаратурой и подслушивающими устройствами делают свою грязную работу. Пусть весь мир наблюдает – сегодняшний вечер, этот миг, это слияние губ и душ принадлежит только им.

Где-то в темноте мелькнула еще одна вспышка. Чайки, потревоженные внезапным светом, взметнулись с фонтана, их крики смешались с плеском воды. Но для двоих на набережной эти звуки превратились лишь в далекий аккомпанемент.

Она почувствовала на губах вкус его сигарет и чего-то еще – чего-то неуловимого, что всегда было только его. Его руки скользнули под ее пальто, ладони прижались к оголенной спине, и она вздрогнула от контраста теплой кожи и прохладного вечернего воздуха.

Завтра они найдут этого фотографа. Выяснят, кто стоит за этим. Разберутся со всем этим как всегда – быстро, тихо, без лишних вопросов.

Но сейчас только соленый бриз, путающийся в ее волосах. Только его губы, обжигающие и влажные. Только их дыхание, ставшее единым – то учащающееся, то замирающее в унисон. И бесконечный плеск воды в фонтане, смывающий все следы, все доказательства, все, кроме этого мгновения, которое они украли у целого мира.

Глава 3. Зов крови

Дождь бил в окна с такой яростью, будто хотел вырваться из ночи, ворваться в спальню и смыть все – запах их тел, следы их страсти, саму память об этом вечере. Стекла дрожали под ударами воды, превращаясь в размытые акварели, где угадывались лишь силуэты ночного города – фонари, растянутые в мокрые золотые нити, крыши домов, потонувшие в дымке, редкие огни в окнах, такие же одинокие, как он сейчас.

Он стоял у подоконника, босый, в одних черных брюках, расстегнутых на талии. В руке – бокал бордо, темно-красный, как кровь на снегу. Вино давно перестало дышать, потеряло аромат, но он все равно подносил его к губам, делая вид, что пьет. На самом деле – просто чувствовал холод стекла, его гладкую, почти кожаную поверхность.

– Опять не спишь?

Голос Д. прозвучал из глубины кровати, хриплый, сонный, но уже настороженный. Он не ответил. Да и что можно сказать? Что снова видит их лица? Ребят, которые сейчас там, в грязи и крови, а он здесь, в этой проклятой роскоши, где даже дождь за стеклом кажется бутафорским?

Он услышал, как шелестят простыни, как скрипнет пружина матраса. Потом – тихие шаги босых ног по дубовому паркету. Она подошла сзади, и первое, что он почувствовал – это тепло ее тела, проникающее сквозь тонкую ткань его же рубашки. Она всегда спала в его рубашках. Говорила, что любит запах – смесь дорогого мыла, пороха и чего-то еще, только его, неуловимого.

Ее пальцы скользили по его телу медленно, словно читая историю, написанную на его коже. Каждый шрам был знакомой буквой, каждое затянувшееся ранение – строкой из их общей биографии. Они остановились на животе, где грубая ткань рубца неровным узором расходилась в стороны.

– О чем думаешь? – ее голос был тихим, но в тишине спальни прозвучал громко, как выстрел.

Он не ответил сразу. Глаза, обычно такие ясные и жесткие, сейчас смотрели куда-то сквозь стены, сквозь время, туда, где дым и грохот, где земля пахнет кровью и порохом.

– О том, что там, на фронте, мои ребята. – слова выходили хриплыми, будто продирались сквозь колючую проволоку в его горле. – А я здесь.

Она вздохнула. Горячий выдох обжег его спину, а губы – эти мягкие, чуть шершавые от их недавней страсти губы – коснулись левой лопатки. Именно там, под кожей, навсегда остался осколок, который хирурги не рискнули достать.

– Ты не обязан…

– Я не обязан. – он резко развернулся, и хрустальный бокал выскользнул из пальцев, разбившись о пол тысячей сверкающих осколков. Но ему было плевать. Его руки впились в ее талию, сжимая так сильно, что тонкая ткань рубашки смялась под пальцами. Он притянул ее к себе, стирая все расстояния, все мысли, весь этот проклятый фронт между ними.

– Я хочу.

Их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось. Где-то внизу, на полу, по дереву растекалось красное вино, как кровь из старой раны. Но здесь, в этом объятии, было только настоящее.

Ее пальцы впились в его плечи, ногти оставили полумесяцы на загорелой коже. Она поднялась на цыпочки, и их губы встретились в поцелуе, который был одновременно и болью, и лекарством.

Он подхватил ее на руки, и они рухнули на кровать, сметая все на своем пути. В этот момент не существовало ни прошлого, ни будущего. Только они. Только этот миг. Только эта война, которую они вели вдвоем против всего мира.