Роджер – Лондон. История, которой не было (страница 6)
Официантка уже отходила, но обернулась, поймав ее взгляд.
Она вела ее через зал, где пары кружились в вальсе, где смех звенел, как разбитое стекло, где тени от люстр падали слишком резко, создавая узоры, похожие на паучьи лапы. Гости расступались перед ними, не глядя, будто Эвелин и ее проводница были невидимы.
Коридор за тяжелой портьерой оказался узким, темным, пахнущим старым деревом и воском. Стены, обитые темно-бордовым бархатом, поглощали звуки бала, оставляя только их шаги, ее каблуки, отстукивающие четкий ритм, и мягкие туфли официантки, скользившие по полу бесшумно.
Официантка двигалась перед ней, плавно скользя по полу, словно не касаясь его. Ее силуэт в черно-белой униформе казался нереальным в полумраке коридора, то растворяясь в тенях, то вновь появляясь в полосах тусклого света, пробивавшегося сквозь щели в старых стенах. Воздух здесь был другим, тяжелым, насыщенным запахом старого дерева, воска и чего-то еще… чего-то сладковато-приторного, что щекотало ноздри и оставляло металлический привкус на языке.
Стены коридора, обитые выцветшим бордовым бархатом, поглощали звуки подобно губке. Шаги Эвелин глухо отдавались в тишине, тогда как ее проводница будто вообще не издавала ни звука. По мере их продвижения вперед, обои на стенах менялись, вначале это были изысканные узоры, затем они становились все проще, пока совсем не превратились в грубые деревянные панели с глубокими царапинами.
Дверь в конце коридора была не такой, как все остальные. Выполненная из черного дерева, она казалась древнее самого особняка. Серебряная ручка в форме извивающейся змеи блестела тусклым светом, ее чешуйчатая поверхность была настолько детализирована, что создавалось впечатление, будто пресмыкающееся вот-вот оживет. Глаза змеи, два крошечных рубина следили за Эвелин, куда бы она ни переместилась.
Официантка остановилась в шаге от двери, ее глаза в свете тусклых свечей казалось почти прозрачным.
Эвелин протянула руку к змеиной ручке. В последний момент она заметила, что ее проводница слегка отпрянула, будто боялась прикоснуться к двери. Металл под пальцами оказался неожиданно теплым, почти живым. Он вибрировал слабой пульсацией, словно передавая биение чужого сердца.
Когда пальцы сомкнулись вокруг змеиной головы, Эвелин почувствовала странное ощущение, будто дверь в ответ тоже взяла ее за руку. В ушах зазвучал далекий шепот, нарастающий с каждой секундой, хотя губы официантки оставались плотно сжатыми.
В этот момент Эвелин поняла, за этой дверью нет обычной комнаты. Там было нечто большее. Возможно, целый мир. И он ждал именно ее. Она глубоко вдохнула и повернула ручку. Дверь подалась с тихим скрипом, выпуская наружу поток теплого воздуха, пахнущего солью, кожей и чем-то неуловимо знакомым…
Густой воздух комнаты обволок Эвелин, как горячий шёлк. Аромат масляных красок смешивался с терпким запахом пота и чего-то сладковато-пряного, отчего в висках начинала пульсировать кровь. В центре, на низкой оттоманке, покрытой тёмно-бордовым бархатом, лежала женщина. Её тело, залитое мягким светом канделябров, казалось высеченным из мрамора, слишком безупречным, чтобы быть настоящим. Лишь чёрная кружевная маска, скрывающая верхнюю части лица, и алые, слегка приоткрытые губы напоминали, что это живая плоть.
Художник в деревянной маске сидел напротив, его кисть скользила по холсту с хищной точностью. Каждое движение руки было медленным, почти ритуальным, будто он не просто переносил изображение на полотно, а вытягивал из модели самую суть, обнажая то, что обычно скрыто под кожей.
Тени замерли полукругом, словно выстроенные невидимым режиссером для этого странного спектакля. Маски, фарфоровые, кожаные, кружевные, скрывали лица, но не скрывали желания. Глаза за прорезями блестели слишком ярко, следя за каждым изгибом тела натурщицы, за каждым движением кисти художника.
Мужчины стояли неестественно прямо, пальцы сжимали бокалы с шампанским так крепко, что суставы белели. Хрусталь тонко звенел под давлением, готовый треснуть в любой момент. Один из них, высокий, в маске из черненого серебра, слегка прикусил нижнюю губу, и капля вина скатилась по его подбородку, как кровь из незаметной раны.
Женщины были еще откровеннее. Их руки в перчатках до локтя, в кольцах с темными камнями, скользили по чужим плечам, спинам, шеям. Одна, в маске из черного кружева, медленно провела ногтем по обнаженной мужской ладони, оставив едва заметную розовую полоску. Другая, в серебряном, прижалась губами к виску соседа, не целуя, а лишь ощущая его дрожь.
В воздухе стояло напряжение, густое, почти осязаемое. Оно висело между ними, как паутина, сотканная из взглядов, прикосновений, сдержанных стонов. Кто-то учащенно дышал. Кто-то притопывал ногой в такт несуществующей музыке. Кто-то уже не мог стоять спокойно и переминался с ноги на ногу, словно в ожидании приказа.
Эвелин застыла на месте, внезапно осознав странную перемену, происходящую в ее собственном теле. Под тонким шелком вечернего платья кожа внезапно вспыхнула необъяснимым жаром, словно тысячи невидимых игл одновременно впились в ее плоть. Дыхание перехватило, оно стало неровным, прерывистым, губы сами собой приоткрылись, пытаясь вобрать больше воздуха, но легкие отказывались наполняться полностью. Где-то в глубине живота зародилось странное тепло, пульсирующее в такт учащенному сердцебиению, распространяясь все ниже, становясь все более настойчивым.
И в этот момент, будто уловив ее слабость сквозь толпу, он материализовался за спиной. Не было ни шагов, ни шороха одежды, лишь внезапное ощущение чужого присутствия, плотного и неоспоримого, как сама тьма в углах этой странной комнаты. Его ладонь легла на поясницу с такой естественной уверенностью, словно всегда принадлежала именно этому месту. Пальцы впились в ткань с силой, заставившей Эвелин ощутить сквозь слои шелка каждый сустав, каждый напряженный мускул его руки, каждый гребень отпечатков на его коже.
Его дыхание обожгло шею, прежде чем губы коснулись ее кожи, это не был поцелуй, а скорее немое утверждение права, метка, оставляющая невидимый след.
Она не нашлась что ответить. Слова застряли в горле, превратившись в комок. Тело, всегда такое послушное и контролируемое, теперь предательски реагировало на каждое его движение, на каждый вдох за ее спиной.
Его пальцы начали медленное, неумолимое путешествие вверх по линии позвоночника, едва касаясь ткани, но оставляя за собой следы, будто прожигающие шелк. Каждое прикосновение было одновременно мукой и наслаждением, заставляя ее кожу покрываться мурашками. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль: все эти люди видят, наблюдают, знают…
И от этой мысли жар внутри разгорелся еще сильнее, пульсируя в самых сокровенных местах, заставляя бедра непроизвольно сжаться. Она закрыла глаза, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли, но его присутствие было слишком всеобъемлющим, слишком подавляющим.
Эвелин почувствовала, как ее тело отвечает предательским трепетом, полностью отрицая холодный разум, который все еще пытался протестовать. В этом странном месте, среди этих замаскированных незнакомцев, под его властными прикосновениями, она вдруг осознала страшную правду, она больше не контролирует ситуацию. И самое ужасное, часть ее больше не хотела этого контроля.
В этот решающий момент натурщица медленно повернула голову, словно пробуждаясь от транса. Кружевная маска скрывала половину ее лица, но не могла скрыть странного блеска глаз, они сверкнули в полумраке комнаты, как отполированные камни под лунным светом. Ее губы, до этого момента расслабленные, внезапно растянулись в улыбке, слишком широкой, слишком знакомой, слишком… похожей на ту, что Эвелин видела в зеркалах своего кабинета.
И тогда пространство комнаты словно разорвалось. Где-то в углу звонко хлопнула пробка, и золотистые брызги шампанского взметнулись в воздух, сверкая в свете канделябров. Чей-то смех, до этого сдержанный и светский, внезапно перешел в низкий, животный стон, оборвавшийся на самой высокой ноте. Художник резким движением швырнул кисть в сторону, оставив на полу кроваво-красный мазок, когда тюбик с краской лопнул под его ногой.
Эвелин почувствовала, как воздух в комнате изменился, стал гуще, горячее, насыщеннее. Кто-то сорвал с себя маску, обнажив лицо, покрытое испариной. Женщина в бархатном платье порвала шнуровку на своем корсете, освобождая грудь. Мужчина рядом с ней опрокинул стол с бокалами, не обращая внимания на звон разбитого хрусталя.
Все происходило слишком быстро и одновременно как в замедленной съемке. Эвелин видела, как капли шампанского застывают в воздухе, как кружится в падении брошенный бокал, как разлетаются во все стороны страницы альбома для набросков. Но больше всего ее внимание приковала натурщица, та медленно поднималась с бархатного ложа, и в ее движениях было что-то хищное, нечеловеческое.