Роджер – Лондон. История, которой не было (страница 5)
Тени здесь жили собственной жизнью. Они не просто лежали на земле, они пульсировали у основания стен, вздымались по колоннам, как черные языки пламени. Ветви древних платанов скрипели на ветру, но звук этот приходил с опозданием, будто преодолевая какую-то невидимую преграду.
Главный вход дразнил своей полуоткрытостью. Массивная дубовая дверь с железными накладками замерла в неестественном положении, ровно настолько, чтобы пробудить любопытство, но недостаточно для того, чтобы разглядеть интерьеры. Из щели между дверью и косяком сочился странный свет, не желтый и не белый, а какой-то болезненно-зеленоватый, будто фильтрованный через старые витражные стекла.
Воздух вокруг был неподвижным и густым, наполненным странной смесью ароматов. Запах старых фолиантов смешивался с едкой нотой табачного дыма и чем-то еще, чем-то животным, сырым, что заставляло ноздри непроизвольно сжиматься. Где-то в глубине этого букета пряталась нота дорогого одеколона, бергамот и дубовый мох, знакомый до боли.
Эвелин протянула руку, и ее пальцы коснулись поверхности двери. Дерево оказалось неожиданно теплым, почти живым под кожей. В тот же миг из глубины особняка донесся звук, не скрип половиц и не шум ветра, а тихий, едва уловимый смех, знакомый до мурашек. Тот самый, что преследовал ее все эти недели в полузабытье между сном и явью.
Дверь бесшумно поддалась, впуская внутрь порыв затхлого воздуха. Темнота за порогом казалась абсолютной, непроницаемой, но где-то в глубине, в самом сердце этого мрака, что-то шевелилось. Что-то ждало.
Ее ступня сама собой шагнула вперед, пересекая роковую грань порога. В последний момент Эвелин обернулась, на мгновение ей показалось, что в тени платанов мелькнул знакомый силуэт в белой маске. Но когда она вгляделась, там не было никого. Только старые деревья, склонившиеся над особняком, как сторожа над могилой.
Венецианская личина обняла ее черты с пугающей точностью, внутренняя поверхность из мягчайшей кожи мгновенно впитала тепло ее щек, повторила изгиб переносицы, плотно облегала подбородок. Дыхание Эвелин стало громким и влажным в этом замкнутом пространстве, каждый выдох оседал на внутренней стороне маски мельчайшими каплями, создавая душную, интимную атмосферу.
Мир резко сузился до двух узких прорезей. Боковое зрение исчезло, оставив лишь туннель прямого взгляда, в котором предметы приобрели странную объемность. Краски потускнели, будто кто-то набросил на реальность полупрозрачный черный вуаль. Эвелин повернула голову, и мир следовал за этим движением с едва заметным запозданием, создавая легкое головокружение.
Губы под маской казались чужими, она чувствовала их движение, но не видела. Когда язык коснулся верхней губы, вкус изменился, появился металлический привкус, словно она лизала лезвие ножа. В ушах зазвучал собственный пульс, усиленный замкнутым пространством маски, ритмичный, как барабанная дробь перед казнью.
Пальцы, поднявшиеся к лицу, наткнулись на гладкую, холодную поверхность, странно осознавать, что это уже не твое лицо, а чужое, искусственное. Маска не просто скрывала, она заменяла, превращая в кого-то другого. В того, кто сейчас нужен хозяину этого особняка.
Каждый шаг отдавался глухим стуком, будто особняк втягивал звук в себя, переваривал и возвращал обратно искажённым эхом. Паркет под ногами скрипел неестественно громко, словно не привычный скрип старых досок, а какой-то приглушённый стон, словно древесина помнила все шаги, когда-либо прозвучавшие здесь. Каблуки Эвелин оставляли на потускневшем дереве едва заметные вмятины, которые тут же сглаживались, будто пол был живым и залечивал свои раны.
Лунный свет, пробивавшийся сквозь разбитое окно на втором этаже, дробился в хрустальных подвесках огромной люстры. Тысячи микроскопических бликов танцевали по стенам, вырисовывая причудливые узоры, напоминающие паутину. Тени от них шевелились, хотя в зале не было ни малейшего движения воздуха. Казалось, сами стены дышали, расширяясь и сжимаясь в такт её учащённому пульсу.
Где-то в глубине коридора капля воды отсчитала секунду, упав в лужицу с чётким, почти металлическим звуком. Запах стоял тяжёлый, пыль веков, смешанная с затхлостью закрытых помещений и чем-то ещё… чем-то сладковато-приторным, от чего першило в горле. Старая лестница с резными балясинами вела наверх, её ступени просели посередине, будто невидимые ноги десятилетиями поднимались и спускались по одним и тем же местам.
Эвелин замерла, и в этот момент заметила, что её отражение в огромном зеркале у лестницы не повторило движения. В позолоченной раме, покрытой черными пятнами окислившегося металла, её фигура в маске застыла на секунду раньше, чем она сама остановилась. А когда она подняла руку, отражение сделало это чуть медленнее, с едва заметной задержкой, словно стекло было не просто толстым, а наполненным какой-то вязкой жидкостью.
Из темноты коридора донесся лёгкий шорох, будто кто-то провёл пальцами по обоям, нащупывая в темноте выключатель. Но когда она резко повернулась, там не было ничего, кроме колеблющихся теней, которые слишком медленно возвращались на место, будто нехотя признавая, что их движение замечено.
Дверь распахнулась беззвучно, будто кто-то невидимый давно ждал этого момента. Ослепительный свет хлынул в темный коридор, заставив Эвелин на мгновение ослепнуть. Когда глаза привыкли к яркому сиянию, перед ней предстал бальный зал, залитый золотым светом тысяч свечей.
Воздух дрожал от музыки, томные аккорды скрипки переплетались с глубокими нотами виолончели, создавая мелодию, от которой по спине бежали мурашки. Звук витал повсюду, проникая в самое нутро, заставляя кровь пульсировать в такт.
Гости плавали в этом сияющем море, как причудливые морские создания. Мужчины во фраках, чьи маски блестели серебром и черным лаком, склонялись над дамами в платьях, расшитых жемчугом. Шелк и парча шелестели при каждом движении, веера трепетали, словно живые существа, а смех звенел, как хрустальные колокольчики.
И вдруг среди этого сверкающего хаоса появилась красотка, официантка с осиной талией и губами, алыми, как только что сорванная клубника. Ее серебряный поднос скользил между гостями, будто живой, а бокалы с шампанским подпрыгивали на нем, не проливая ни капли.
Голос официантки был теплым и густым, как мед. Эвелин взяла бокал, и пальцы на мгновение коснулись, ее кожа оказалась удивительно горячей для служанки, подающей напитки.
Шампанское искрилось в хрустале, пузырьки поднимались вверх, как крошечные воздушные шарики. Эвелин поднесла бокал к губам, и в этот момент почувствовала его взгляд. Там, на балконе, в тени тяжелых бархатных занавесей, стоял он.
Черный фрак обтягивал его стройную фигуру с неестественной точностью, будто был отлит из жидкой тьмы специально для него. Каждое движение подчеркивало мускулы под дорогой тканью, каждый изгиб тела казался слишком отточенным, слишком совершенным для обычного человека. Маска была чернее самой ночи и скрывала верхнюю часть лица, оставляя видимыми только губы. Они изогнулись в улыбке, которая не сулила ничего доброго, слишком белые зубы, слишком острые клыки, слишком много обещаний в этом выражении.
Он медленно поднял бокал с кроваво-красным вином. Жидкость переливалась в хрустале, бросая багровые блики на его перчатки. Это был немой тост, словно движение, полное скрытого смысла, понятного только им двоим. Его мизинец слегка дрожал, будто сдерживая возбуждение от этой встречи.
Эвелин почувствовала, как по спине пробежал холодок. Внезапно все вокруг, блеск люстр, смех гостей, музыка, все померкло, потеряло значение. Она поняла с ужасающей ясностью: весь этот бал, каждый его элемент, от шампанского в бокалах до последней ноты вальса, существовал только ради нее. Эти люди, эти огни, эта музыка, все было декорациями в спектакле, который он поставил специально для их встречи.
Где-то в подсознании шевельнулась мысль: а настоящие ли эти люди? Не марионетки ли они, не куклы ли, заведенные только на эту ночь, их смех звучал слишком правильно, движения были слишком плавными, а глаза… глаза она разглядеть не могла сквозь маски.
Он все еще стоял на балконе, не спуская с нее взгляда, который она чувствовала даже сквозь непроницаемую маску. Его поза говорила:
Официантка появилась вновь, скользя между гостями, как тень между световыми бликами. Ее пальцы, длинные, изящные, с матово-красным лаком на ногтях, бережно забрали полупустой бокал из рук Эвелин, заменив его новым. Хрусталь звенел тише шепота, а шампанское в нем искрилось ядовито-золотым, будто в него подмешали растертые в пыль солнечные лучи.
Она наклонилась так близко, что Эвелин почувствовала запах ее духов, жасмин и что-то еще, пряное, дурманящее. Ее губы коснулись уха, но это не было поцелуем. Скорее, передачей секрета, который не должен быть услышан никем другим.
В ладонь Эвелин скользнул свернутый в плотный рулон листок бумаги. Когда она развернула его, буквы будто выступили изнутри, тонкие, изящные, выведенные чернилами, которые еще не успели высохнуть.