Роджер – Лондон. История, которой не было (страница 4)
18:30
Темнота в кабинете была густой, как бархатный занавес, но Эвелин не потянулась к выключателю. Ее пальцы, обычно такие точные и уверенные, сейчас медленно скользили по собственным губам, воспроизводя тот самый жест, который оставил на ней невидимую печать несколько часов назад.
Она закрыла глаза и сразу же его образ всплыл перед ней с пугающей четкостью. Сначала запах. Не просто одеколон, а сложный коктейль из дорогого виски, кожи и чего-то неуловимого, теплого, как дыхание на шее в темноте. Этот аромат словно въелся в ткань ее блузки, смешался с ее собственными духами, и теперь, когда она глубоко вдохнула, он снова заполнил легкие, заставив сердце сделать два быстрых удара подряд.
Потом прикосновение. Она провела языком по верхней губе, и тело вспомнило все само. Его палец, сначала легкий, как перо, потом наращивающий давление, пока ноготь не впивался едва заметно в нежную кожу. Как он смотрел в этот момент – его обычно холодные глаза вдруг потемнели, зрачки расширились, как черные дыры, готовые поглотить ее целиком.
Тепло разлилось по низу живота, пульсирующее и настойчивое. Эвелин сжала бедра, чувствуя, как шелк трусиков прилипает к влажной коже. Это было… неожиданно. Непрофессионально. Но тем слаще становилось это чувство, запретное, как преступление, о котором мечтаешь годами.
Ее рука сама потянулась к воротнику блузки, пальцы расстегнули верхнюю пуговицу, затем вторую. Прохладный воздух коснулся горячей кожи, но не принес облегчения.
Она представила, что это его пальцы скользят сейчас вниз, к линии бюстгальтера. Его губы, которые могли бы прикоснуться к этому месту на шее, где пульс стучит, как сумасшедший…
Внезапный звук упавшей где-то в коридоре папки вернул ее в реальность. Эвелин резко открыла глаза.
Кабинет был пуст, но ее тело кричало обратное. Грудь тяжело поднималась, соски затвердели и болели от прикосновения ткани, а между ног пульсировало так сильно, что она невольно снова сжала бедра.
Она провела дрожащей ладонью по лицу, пытаясь стереть это выражение, губы полуоткрыты, глаза блестят, кожа на щеках пылает. Но когда она снова закрыла глаза, он вернулся – теперь с той самой ухмылкой, которая говорила:
Глава 3.
Верхний ящик дубового стола с трудом поддался, заскрипев от неупотребления. Эвелин вытащила визитку, края бумаги за месяц пожелтели, цифры «17:00» потускнели, будто выцвели от постоянного касания ее пальцев. Она положила карточку ровно по центру стола, где когда-то лежали его документы, и откинулась в кресле, чувствуя, как кожа прилипает к прохладной поверхности.
За окном лил осенний дождь, ровный, монотонный, как метроном, отсчитывающий тридцать одинаковых дней. В кабинете пахло сыростью и старыми книгами, но, если закрыть глаза и глубоко вдохнуть, где-то между молекулами воздуха все еще витал едва уловимый шлейф его одеколона, бергамот, дуб и мох, смешанные с чем-то неуловимо опасным.
Эвелин провела языком по губам. Шрам от того дня, когда она в порыве нервного напряжения прикусила кожу, уже зажил, но память тела оказалась сильнее, ее губы по-прежнему ощущали призрачное прикосновение его пальца. Каждое утро, чистя зубы перед зеркалом, она замечала, как ее рука непроизвольно повторяет этот жест, средний палец, скользящий от уголка рта к центру, легкое давление…
Компьютер перед ней гудел, открытый файл с последней записью в его деле светился на экране. «Пациент Д.К. демонстрирует…», а дальше пустота, будто кто-то вырезал ножницами самое важное. Она закрыла документ и открыла календарь, тридцать клеточек, отмеченных красным. Тридцать вечеров, когда она сидела здесь, спиной к окну, и слушала, как часы отсчитывают шестьдесят минут, которые когда-то принадлежали ему.
Телефон в кармане халата вибрировал, напоминание от секретаря. «Сеанс с миссис Харрисон, 19:00». Эвелин выключила звук. Ее пальцы сами набрали знакомый номер – тот самый, что месяц назад отвечал холодным «абонент недоступен». На этот раз раздались длинные гудки, прогресс, подумала она с горькой усмешкой. Но никто не ответил.
Она встала и подошла к окну. Лондон тонул в сумерках, фонари зажигались один за другим, их отражения плясали в лужах на мостовой. Где-то там, в этом лабиринте улиц, он мог сидеть в кафе или стоять под дождем, зная, что ровно в это время она смотрит в окно и думает о нем. Или лежать на дне Темзы с телефоном в кармане, который никогда больше не зазвонит.
Эвелин повернулась и взглянула на кресло, его кресло. За месяц кожаная обивка полностью восстановила форму, стерлись все следы. Только она знала, что, если приглядеться, на правом подлокотнике осталась едва заметная царапина, след от его перстня с руной Альгиз.
Она подошла к книжной полке и взяла томик его последнего романа. Страницы пахли типографской краской и чем-то еще, его сигаретами, может быть. На титульном листе стояла дарственная надпись: «Доктору Шоу – чтобы вам было что анализировать по вечерам. Д.К.» Чернила уже выцвели, буквы расплылись, будто книга пролежала под дождем.
Внизу зазвонил телефон. Миссис Дженкинс напоминала о приеме. Эвелин вздохнула и потянулась к выключателю. В последний раз окинула взглядом кабинет – пустое кресло, визитку на столе, открытую книгу. Завтра будет тридцать первый день.
Она выключила свет и закрыла дверь. В темноте кабинета только экран компьютера еще слабо светился, подсвечивая пустую строку в базе данных, где когда-то было его имя.
Глава 4.
Курьер материализовался на пороге без предупреждения, словно вышел из самой тени дверного косяка. Его синяя ливрея с золотым шитьем сидела слишком безупречно, каждый шов, каждая складка выглядели как на парадной униформе. Солнечный свет, падающий из окна, внезапно потерял свою силу, остановившись на циферблате часов, где стрелки замерли в неестественном равновесии, ровно пять часов. Для кого-то время пить чай, для нее лишь ожидание.
Белоснежные лайковые перчатки на его руках не имели ни единого изъяна, словно только что сошли со страниц дорогого каталога. На плечах ливреи дрожали капли воды, хотя за окном не было ни облачка, а палящее солнце выжигало последние следы утреннего дождя. Черная шкатулка в его руках поглощала свет вместо того, чтобы отражать его, создавая странный визуальный вакуум.
Когда Эвелин взяла шкатулку, холод просочился сквозь кожу ладоней, пробежал по венам, достиг локтей, оставив после себя мурашки. Перламутровая инкрустация на крышке, это та самая зловещая руна, которая переливалась, меняя оттенки от серебристого до кроваво-красного, словно реагируя на ее пульс.
Она подняла взгляд, собираясь задать вопрос, но курьер уже отступал с неестественной плавностью движений, словно его суставы были смазаны чем-то более совершенным, чем человеческая анатомия
Дверь закрылась сама собой, без малейшего скрипа или стука. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем часов, которые вдруг ожили, громко щелкнув и показывая теперь 17:01.
Шкатулка в ее руках внезапно потеплела, приобретя температуру живого тела. Перламутровая руна на крышке пульсировала слабым свечением, будто дышала в такт ее собственному сердцебиению.
Шкатулка оказалась холодной, как могильная плита. Перламутровая руна Альгиз переливалась на крышке, словно живая. Когда Эвелин нажала на защелку, раздался тихий щелчок, звук, напоминающий взвод курка.
Внутри, на бархате цвета засохшей крови, лежала венецианская маска. Не те дешевые карнавальные подделки, что продают туристам. А настоящая работа мастера, из тончайшей кожи, покрытая позолотой, с едва заметной патиной времени в складках. Уголки губ были изящно приподняты в загадочной полуулыбке, а прорези для глаз казались неестественно глубокими, будто маска скрывала не лицо, а пустоту.
Эвелин провела пальцем по скуле маски. Материал оказался удивительно теплым, почти живым на ощупь. Она перевернула ее и вздрогнула, на внутренней стороне, там, где маска должна касаться кожи, сохранились едва заметные следы чужой косметики.
Под маской лежал конверт из плотной бумаги верже. Красный сургуч печати был украшен все той же руной. Когда Эвелин вскрыла конверт, воздух наполнился тонким ароматом бергамота и чего-то еще, возможно, его кожи.
Буквы были выведены темно-коричневыми чернилами, которые при определенном угле наклона казались черными, как запекшаяся кровь.
23:00. Беркли-сквер.
Лунный свет струился по облупившемуся фасаду особняка, подчеркивая каждый треснувший камень, каждый обветшавший орнамент. Здание стояло, словно забытое временем, его остроконечные крыши неестественно четко вырисовывались на фоне лондонского неба. Кованые решетки ограды, покрытые патиной времени, изгибались странными узорами, напоминающими застывшие в металле судороги.