Роджер – Лондон. История, которой не было (страница 7)

Ощущение его руки на ее талии стало вдруг более настойчивым, пальцы впились в плоть сквозь ткань платья. – Смотри, – прошептал он ей в ухо, и в его голосе звучало что-то между восторгом и предупреждением.

Комната превращалась в хаос, но странно организованный, как будто все эти люди лишь ждали сигнала, чтобы сорвать с себя маски приличия. И теперь, когда сигнал был дан, они спешили освободиться от всего, что сдерживало их настоящие желания.

А натурщица… теперь Эвелин была уверена, она знала эту женщину. Эти жесты, эту осанку, этот особый наклон головы. Но, прежде чем она успела осознать, откуда это знакомство, комната окончательно погрузилась в безумие, унося с собой последние остатки рационального мышления.

Его пальцы сомкнулись вокруг ее запястья как стальные тиски, обтянутые бархатной кожей. Хватка была твердой, но не причиняла боли, скорее напоминала замок, который невозможно открыть без ключа.

– Нам пора.

Эти два слова прозвучали как последний аккорд симфонии безумия, что разворачивалась в комнате. В его голосе Эвелин уловила странную смесь торжества и тревоги, будто он одновременно праздновал победу и предупреждал об опасности.

Он провел ее через коридор, который теперь казался другим, стены сжимались, потолок опускался, а воздух густел, словно пропитанный испарениями разгоряченных тел. Они шагали мимо застывших в странных позах фигур: женщина с запрокинутой головой, ее шея обнажена для чьих-то зубов; мужчина, застывший на коленях, его пальцы впились в чужое бедро; разбитые бокалы, образуя на полу причудливые созвездия из осколков.

Дверь во двор распахнулась с глухим стуком, и ночь ворвалась внутрь, обжигая лицо Эвелин свежестью после духоты особняка. Воздух пах дождем, бензином и чем-то еще, может быть, далеким огнем, может быть, приближающейся грозой.

Во дворе, под одиноким фонарем с треснувшим стеклом, стоял черный Mercedes C43 AMG. Машина выглядела как пришелец из другого времени – агрессивные линии кузова, матовое покрытие, поглощавшее свет, и диски, напоминавшие лезвия. Но больше всего поражал салон, кроваво-красная кожа, будто вырезанная из живого тела, контрастировала с угольно-черными панелями.

Он распахнул дверь жестом, в котором читалась многовековая галантность, смешанная с современной дерзостью.

– Твое место, – произнес он, и в этих словах звучала двусмысленность, заставляющая сердце биться чаще.

Эвелин скользнула в салон. Кожа сидений оказалась теплой, как будто машина дышала, жила своей собственной жизнью. Аромат, смесь дорогой кожи, его одеколона и чего-то еще, металлического, электрического, ударил в ноздри, вызывая странное головокружение.

Он запрыгнул на место водителя с грацией хищника, и в тот же момент двигатель взревел, будто пробудился от долгого сна. Звук заполнил двор, отражаясь от каменных стен, заставляя стекла особняка дрожать в рамах. Где-то наверху распахнулось окно, чья-то рука с бокалом шампанского показалась в проеме, но они уже рванули вперед.

Шины взвыли на мокром асфальте, оставляя черные полосы, как шрамы на коже ночи. Mercedes вырвался за ворота, и Эвелин в последний раз обернулась, особняк уменьшался в заднем стекле, его окна светились желтыми точками, как глаза огромного зверя, провожающего их взглядом.

А он смеялся, низко, глубоко, одной рукой ловко управляя машиной, его профиль в свете приборной панели казался высеченным из мрамора – резкие скулы, линия подбородка, губы, растянутые в ухмылке.

– Теперь начинается самое интересное, – произнес он, и педаль газа ушла в пол.

Лондон распался на атомы за тонированными стеклами. Фары встречных машин превращались в кометы, оставляющие на сетчатке глаз выжженные полосы. Улицы изгибались, как раскалённая проволока, а перекрёстки сворачивались в себя, образуя временные петли, где прошлое и будущее сливались в едином мгновении.

Дождь перестал быть водой, теперь это были ртутные капли, разбивающиеся о лобовое стекло с металлическим звоном. Каждая из них оставляла после себя мерцающий след, складывающийся в замысловатые узоры то ли древние руны, то ли карту их безумного маршрута. Кондиционер выл на последней мощности, но воздух в салоне оставался густым, насыщенным запахом перегретого металла, дорогой кожи и чего-то ещё, возможно, её собственного страха, превратившегося в осязаемую субстанцию.

Его правая рука лежала на рычаге коробки передач, пальцы то сжимали, то отпускали ручку с ритмом, напоминающим любовные ласки. Левый локоть покоился на подоконнике, ладонь подпирала щёку в позе человека, наслаждающегося неспешной прогулкой, жуткий контраст с тем, как машина рвала пространство на части.

– Скорость – это просто другая форма статики, – произнёс он, и слова падали в салон, как раскалённые монеты.

Приборная панель светилась десятками индикаторов, но не тех, что должны быть в обычном Mercedes. Странные символы пульсировали зелёным светом, цифры на спидометре менялись слишком быстро, чтобы их можно было прочесть. Где-то под капотом не просто работал двигатель – там происходило алхимическое действо, превращение бензина в чистую энергию.

Они пронеслись мимо ночного автобуса, и на долю секунды Эвелин встретилась взглядом с пассажиром у окна, его лицо растянулось в неестественной улыбке, глаза стали огромными, как у совы. Потом он исчез, растворился в потёках воды на стекле.

Поворот. Резкий, почти на грани возможного. Шины взвыли в унисон, но сцепление не нарушилось, будто неведомая сила удерживала машину на траектории. В салоне не дрогнул ни один предмет, словно они двигались в иной системе координат.

Его рука внезапно сжала её колено – не предупреждение, не утешение, а скорее напоминание: «Ты здесь. Ты жива. Ты часть этого».

А за окнами продолжал рушиться мир. Здания теряли форму, становясь абстрактными пятнами цвета. Дорога перестала быть твёрдой, теперь она колебалась, как поверхность озера во время землетрясения. Даже звуки изменились, превратившись в низкочастотный гул, пронизывающий кости.

И только её сердце продолжало биться с пугающей чёткостью, не просто «бешеный мотор», а целый оркестр ударных, где каждый удар в точности совпадал с очередным рывком машины вперёд. Кровь гудела в венах, повторяя звук двигателя, лёгкие расширялись и сжимались в такт работе турбин.

Он наклонился к ней, и в его глазах отражались не огни города, а что-то другое, возможно, свет далёких звёзд, видимый только на таких скоростях.

– Теперь ты видишь настоящий Лондон, – прошептал он, и губы коснулись её уха, оставляя после себя не влагу, а странное ощущение жжения, будто от прикосновения сухого льда.

Машина рванула вперёд с новой силой, и на этот раз Эвелин была уверена, они оторвались от земли. На секунду. На вечность. На время, достаточное, чтобы понять: обратного пути нет.

Глава 5.

Мерседес замер в полумраке подземного паркинга, его горячий двигатель постукивал, остывая, как уставшее сердце после бега. Фары погасли последними, оставив после себя лишь призрачное свечение на мокром бетоне. Вокруг царила гробовая тишина, нарушаемая только редкими каплями, падающими с днища машины на бетон – тик-тик-тик – словно таймер, отсчитывающий последние секунды перед чем-то неизбежным.

Он вышел первым. Его кожаные ботинки издали глухой стук, эхом разнесшийся между бетонными колоннами, которые подпирали низкие потолки, словно древние колонны в катакомбах. Эвелин последовала за ним, и звук ее каблуков разбил тишину, как стекло, резко, неожиданно, остро.

Его рука появилась перед ней внезапно, ладонь вверх, пальцы слегка согнуты, как будто предлагая не просто помощь, а некий договор. Линии на его ладони казались особенно четкими при этом тусклом свете, как карта неизведанной территории.

Она приняла его руку. Его пальцы сомкнулись вокруг ее запястья с такой точностью, словно были созданы специально для этого. Кожа к коже, его теплая, почти горячая, ее, прохладная от ночного воздуха. Это был не просто жест, это был захват хищника, который знает, что добыча уже не вырвется, но позволяет ей еще немного верить в обратное.

Они двинулись к лифту. Каждый их шаг отдавался эхом, будто в этом подземелье вместе с ними шли невидимые спутники. Лифт ждал их в конце длинного коридора, массивные стальные двери с потертыми кнопками. Металл был холодным и слегка влажным на ощупь, когда он нажал вызов. Где-то в шахте что-то заскрежетало, застонало, будто пробуждаясь от векового сна.

Когда лифт прибыл, его двери разъехались с металлическим вздохом, открывая кабину, обитую темным деревом. Внутри пахло старым кожаным диваном, выдержанным виски и чем-то еще, может его кожей, а возможно, опасностью. Свет внутри был приглушенным, золотистым, как в старых купе.

Он ввел ее внутрь, и двери закрылись за ними с окончательным щелчком. Внезапная тишина стала почти осязаемой. Лишь их дыхание нарушало ее – его ровное и глубокое, ее – учащенное, прерывистое. В зеркале на стене кабины их отражения казались чужими словно две замаскированные фигуры, соединенные в странном танце.

– Теперь ты здесь, – произнес он, и его голос звучал в замкнутом пространстве особенно глубоко, как будто исходил не только от него, но и от самого лифта, от этих деревянных панелей, впитавших столько голосов до них.