Роджер – Лондон. История, которой не было (страница 8)

Лифт тронулся. Было невозможно сказать, движутся ли они вверх или вниз, тело подсказывало одно, а вестибулярный аппарат другое. В глазах Эвелин мелькнула тень сомнения – а не ловушка ли это? Но его рука сжала ее чуть сильнее, пальцы слегка впились в кожу, и сомнения растворились, как последние капли дождя на горячем капоте мерседеса.

Он повернулся к ней, и в этот момент свет в лифте мигнул, на мгновение осветив его маску снизу, придав чертам что-то демоническое. Его губы, обычно такие выразительные, сейчас казались особенно живыми, они слегка приоткрылись, обнажая белые зубы в улыбке, которая не обещала ничего хорошего.

Лифт замер с едва слышным металлическим вздохом. Двери раздвинулись плавно, словно театральный занавес перед главным действием. Перед ними открылся коридор, погруженный в полумрак, длинный, словно туннель во времени, уводящий в неизвестность.

Стены, обитые темно-синим бархатом с едва заметным серебристым узором, казалось, впитывали любой звук. Ворсистый ковер под ногами напоминал густой лесной мох, настолько мягкий, что шаги становились абсолютно бесшумными. Эвелин заметила, как ее дыхание стало глубже, будто само пространство заставляло легкие работать иначе.

Его пальцы оставались крепко сцепленными с ее запястьем, тепло от этого контакта распространялось по всей руке. Он вел ее уверенно, словно знал каждый сантиметр этого места на ощупь. По бокам мелькали редкие светильники, бронзовые бра в форме распростертых рук, держащих матовые шары, из которых лился приглушенный золотистый свет. Тени от них ложились на стены причудливыми узорами, напоминающими древние письмена.

Дверь отворилась беззвучно, и Эвелин замерла на пороге, ослепленная внезапным пространством, развернувшимся перед ней. Воздух здесь был другим, прохладным, очищенным, с едва уловимым запахом морозного стекла и выдержанного виски.

Просторный лофт простирался на весь этаж, его границы растворялись в панорамных окнах, достигавших от полированного бетонного пола до скрытой в тенях потолочной балки. Ночной Лондон раскинулся за стеклом как живая карта, неоновые улицы, светящиеся магистрали, тёмные пятна парков. На этой высоте город казался игрушечным, а его шум не достигал загерметизированного пространства.

Она сделала шаг вперед, и звук каблуков разорвал тишину, глухой, резонирующий удар, будто молоток по наковальне. Бетонный пол под ногами был холодным даже через тонкую подошву, отполированным до состояния черного льда, в котором отражались фрагменты пространства с искаженной перспективой, как в разбитом зеркале.

Ее собственное отражение дробилось на этой поверхности, стройная фигура в черном платье, распадающаяся на геометрические формы. Вдоль стены змеился угловатый диван из черной матовой кожи, его поверхность поглощала свет, создавая оптическую иллюзию провала в полу. Он напоминал не предмет мебели, а скульптуру, застывшую магму, внезапно остановившуюся в момент извержения.

Центр комнаты занимал стеклянный кофейный стол с абсолютно прозрачной поверхностью. На ней единственная книга в кожаном переплете, расположенная с математической точностью по осям симметрии стола. Золоченые буквы на обложке складывались в неразборчивое слово, мерцая при движении.

Кухонный остров из матового металла казался монолитом, вырубленным из цельного куска стали. Ни выступов, ни щелей, только едва заметные линии, обозначающие секции. Ручки шкафов были утоплены в плоскость, превращая функциональные элементы в абстракцию. Холодильник, встроенный в стену, не выдавал своего присутствия, только слабый гул компрессора нарушал тишину.

Свет в пространстве был невидим, он просто существовал, рождаясь из тончайших LED-лент, спрятанных в стыке стен и потолка. Голубовато-белые лучи преломлялись в стеклянных поверхностях, создавая эффект свечения самих материалов. Торшеры с хромированными стойками напоминали хирургические инструменты, их холодный металл не предполагал возможности прикосновения.

Каждая деталь, каждый угол, каждый переход между материалами были рассчитаны до микрона. Здесь не было места случайности, пылинка на полу казалась бы инородным телом в этой стерильной вселенной. Воздух вибрировал от скрытой энергии, будто пространство было не интерьером, а точным механизмом, замершим в ожидании запуска.

Эвелин почувствовала, как ее дыхание замедляется, подстраиваясь под этот ритм. Даже биение сердца начало звучать громче в этой акустике, ровные удары, отдающиеся в висках, будто отсчитывающие последние секунды перед тем, как эта безупречная машина придет в движение.

Он вошёл следом, и дверь автоматически закрылась за ним с тихим шипением. Его тень легла на бетонный пол, перекрывая отражение городских огней.

– Нравится? – спросил он, стоя в двух шагах позади. В его голосе не было ни гордости, ни ожидания одобрения – лишь спокойная констатация, оставляющая пространство для её оценки.

Эвелин подошла к стеклянной стене. Кончики пальцев коснулись холодной поверхности, и она вдруг осознала всю хрупкость этой преграды между ней и бездной. Где-то далеко внизу мигали синие огни полицейской машины, плыли красные точки автобусов. Мир продолжал жить своей жизнью, не подозревая, что за ним наблюдают с этой высоты.

В полумраке лофта время замедлилось, когда она почувствовала его дыхание у себя за спиной, горячее, неровное. Повернувшись, она успела заметить лишь вспышку в его глазах перед тем, как его ладонь с силой обхватила ее шею. Не грубо, но властно, пальцы слегка впились в кожу, перекрывая кислород ровно настолько, чтобы в висках застучала кровь.

– Ты же знала… – его голос прозвучал хрипло, слова растворялись в пространстве между их губами. Внезапным движением он развернул ее и прижал спиной к ледяному стеклу. Лондонский пейзаж за спиной дрожал – где-то далеко внизу плыли огни машин, слепые и равнодушные к тому, что происходило на этой высоте.

Его губы накрыли ее рот с животной страстью, без прелюдий, без нежностей. Зубы больно сжали ее нижнюю губу, язык вторгся внутрь, заполняя все пространство, лишая остатков воздуха. Она почувствовала вкус его слюны – горьковатый, с примесью виски и чего-то металлического.

Его свободная рука скользнула по ее боку, разрывая ткань платья, обнажая кожу. Ладонь обхватила бедро, резко подняв ее ногу, прижав к себе так, что она ощутила всю его жесткость через тонкую ткань брюк. Тело вспыхнуло, отвечая на это грубое вторжение предательским трепетом.

Холод стекла проникал сквозь тонкую ткань платья, контрастируя с жаром его тела. Он оторвался от ее губ, оставив их опухшими, и перешел к шее, зубы впились в нежную кожу над ключицей, язык обжег влажным следом. Его пальцы на горле слегка ослабили хватку, давая глотнуть воздуха, только чтобы снова перекрыть дыхание в следующее мгновение.

-Ты хотела этого, – он прошептал прямо в ухо, и его голос звучал как обвинение и обещание одновременно. – Все эти дни, все эти ночи. Ты мечтала об этом.

Его бедро втиснулось между ее ног, создавая мучительное давление. Она застонала, и звук был тут же проглочен новым поцелуем, еще более глубоким, еще более властным. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что стекло может не выдержать, что они могут рухнуть вниз, в эту бездну огней… И от этой мысли стало только жарче.

Его рука отпустила ее шею, скользнула вниз, разрывая ткань на груди. Холодный воздух лофта обжег обнаженную кожу, но тут же его рот закрыл один сосок, зубы сжали нежно, но достаточно сильно, чтобы заставить ее выгнуться. Вторая рука продолжала удерживать ее ногу, пальцы впивались в плоть, оставляя синяки, которые завтра будут напоминать об этой ночи.

Он оторвался, его дыхание было тяжелым, губы блестели от ее слюны. В глазах горел огонь, в котором смешались триумф и безумие.

– Скажи, что ты моя, – потребовал он, снова приближаясь к ее губам. – Скажи, и я дам тебе все.

Глава 6.

Солнце ворвалось в комнату не как гость, а как захватчик, резкое, безжалостное, режущее глаза даже сквозь полуприкрытые веки. Оно просачивалось сквозь щели между шторами, рассекая воздух золотистыми клинками, в которых кружились пылинки, словно осколки разбитого стекла.

Эвелин открыла глаза. Мир собирался медленно, будто кадры залипающей кинопленки, сначала горьковатый привкус во рту, словно она жевала медную проволоку. Затем тяжесть век, слипшихся от невыспанности. Потом боль, глухая, разлитая по телу, как вино, пролитое на скатерть.

Она пошевелила запястьями, и тупая ноющая волна напомнила – вчера он держал её слишком крепко.

Поворот головы. Шея отозвалась скованностью, будто её зажали в тиски. Правая сторона кровати – пустая. Не просто холодная, а стерильная, будто здесь никто не лежал вовсе. Простыня натянута идеально, подушки взбиты, край одеяла подвернут с армейской точностью.

Только смятая простыня с её стороны и отпечаток тела выдавали, что здесь кто-то спал.

Она приподнялась на локтях, и простыня соскользнула, открывая кожу.

Синяки, фиолетовые, с желтоватыми краями на бёдрах, где его пальцы впивались в плоть. Красные полосы на запястьях, следы слишком тугого захвата. И маленький овальный след чуть ниже ключицы он любил кусать именно там, оставляя метку, которая держалась дольше всех.