Родион Создателев – Демиург (страница 2)

Бельцева опустила трубку аппарата. В комнате стало столь тихо, что она услышала, как лениво бранятся сторож и экономка на первом этаже. Когда её соединят, трубка слегка завибрирует в ладони, зашипит, словно змея, а следом донесётся голос телефонистки: «Внимание, готово».

Вот оно: трубка едва задрожала, шипение…

– Здравствуй, мой милый. Я невероятно соскучилась. Сегодня был концерт: овации, крики, цветы. Надоело всё, пустота без тебя…

Речь собеседника, по-видимому, не обрадовала Бельцеву. Её спина немного потеряла грацию. Из Шахерезады, как из кожаного мяча, словно спустили воздух.

– Милый, я как раз собиралась с тобой говорить о нём. Прости меня, но я не желаю обсуждать повышение суммы. Признаюсь, как на духу… я боюсь его. Он опасен, понимаешь, от него исходит некая невообразимая демоническая угроза. Ты ведь знаешь, я наняла охрану.

Собеседник, видимо, прервал чувственный монолог певицы.

– Да, я устала. Я невероятно устала, ты прав.

Бельцева совсем завяла, как бутон розы, что неделю стоит в вазе, а хозяин-лентяй всё никак не выкинет этот поникший цветок.

– Когда мы увидимся с тобой? Я страстно соскучилась.

Похоже, ответ совсем не порадовал Северную Шахерезаду. Да она и не напоминала уже восточную царевну, превратившись сейчас в просто красивую, но сильно притомившуюся одинокую женщину.

Бельцева положила трубку на место, отодвинула «Эрикссон» почти к стене, так что аппарат оказался аккурат под фотографическим снимком писателя Чехова, а затем она направилась к расстеленной кровати. Явно заплутав в своих мыслях, Анастасия Бельцева, будто пароход общества «Пеллер и сыновья», плавно развернулась и направилась к выключателю электрического освещения комнаты.

Щёлк… в апартаментах стало темно. Сквозь наглухо закрытые окна в помещение затекал светло-серый сумрак северной ночи. Теперь можно спать. Ресницы певицы стали тяжёлые, будто намокшие сети итальянских рыболовов. Алексей Максимович пишет… зовёт в гости, зануда, на Капри, скучает. А вот Антон Павлович, милейший приятель, навеки покинул нас, чистая душа. Ушёл в те самые края, «откуда ни один не возвернулся».

Бельцева присела на край кровати, согнула спину, как-то совсем уж по-бабьи расставила ноги в стороны и разродилась вдруг отрывочными кусками из монологов Нины Заречной:

– Люди, львы, орлы и куропатки… И эта бледноликая луна… Зачем вы говорите, что лобызали землю, по которой я ходила? Меня надо убить. Я так утомилась. Отдохнуть бы… отдохнуть! Я – чайка. Не то…

Бельцева горько усмехнулась.

– Я – певичка, царевна цыганских романсов и русских задушевных песен. Я – роза северных полей.

Грандиозная корзина, наполненная розами и гвоздиками, источала по комнате пленительный аромат… Анастасии Дмитриевне почему-то вздумалось, будто это и не корзина вовсе, а что-то другое… мифическая Атлантида, к примеру, или град Китеж. Скоро, очень скоро этот «остров» уйдёт на дно, навсегда скроется под водой… Боже, какой вздор.

Бельцева встала, сняла халат, оставшись только в ночной сорочке. Она небрежно швырнула халат на деревянный столик, а потом нырнула под одеяло и скоро уснула. Спустя полчаса особняк окончательно утих. Федот Никитич и экономка Булыкина также улеглись спать. Охранники солидно, по-богатырски, храпели в своей комнате.

В полной тишине прошло ещё с четверть часа.

Вдруг из плетёной корзины посыпались розы и гвоздики, а потом из неё выбралась… маленькая голова карлы. Он ухватился ручками за края, бесшумно спрыгнул на пол, стряхнул с себя белые и алые лепестки и стал озираться по сторонам. Затем ловкач навострил уши. Услышал, как тихо сопела в постели Бельцева. На письменном столе тикали часы.

Карлик доковылял до кровати, деловито вытянул из левого кармана штанин пузырёк с тряпицей, быстро открутил крышку, вылил жидкость на тряпицу, закрутил крышку, а затем спрятал пузырёк в карман.

Ловкач-карла забрался на кровать, цепким движением правой руки прислонил пахучую тряпицу к лицу спящей Бельцевой, а левой рукой он ухватил её за затылок. Певица принялась дёргаться всеми частями тела, тихо застонала, но довольно скоро она потеряла сознание и обмякла.

Карлик спрятал тряпицу в левый карман штанин и снова навострил уши… Тикают часы, более никаких звуков. Тогда он вытянул из другого кармана удавку, затянул Бельцевой на шее петлю и удушил её буквально за две минуты. Горло жертвы издало было сипение, левая рука ушла вверх, и тогда убийца натянул верёвку сильнее…

Сипение прекратилось… рука Бельцевой упала на кровать. Карлик снял с шеи жертвы удавку, засунул её в правый карман штанин, а потом с осторожностью сполз на пол. Убийца по-турецки уселся на пятую точку, закрыл глаза и всем своим крохотным телом обратился в слух, отключив прочие чувства. Он напрасно старался: дом спал, предсмертное сипение хозяйки никого не разбудило.

Вскоре карлик очнулся, размял тонкие пальчики… развернул голову к письменному столу, где усопшая Бельцева совсем недавно вела беседу по телефонному аппарату. Поднялся на ноги, приблизился к столу и встал на цыпочки. Цепким взором оценил пространство… ближе к левому краю стояла массивная чёрная статуэтка – львица с изогнутой спиной, грациозно восседающая над покатым валуном. Карла забрался на резной стул, выпрямился, извлёк из правого кармана штанин сложенный в восемь частей газетный листок. Левой рукой он с усилием приподнял прохладную на ощупь статуэтку. Убийца положил бумагу на стол и накрыл её гладкой поверхностью валуна-подставки.

Карлик спрыгнул со стула на пол, добрался до окна, как заправский акробат вскарабкался по занавескам на подоконник и раскрыл створки. В комнату деликатным кавалером начал пробираться насыщенный влагой, душный июньский ветерок, казалось, навсегда изгоняющий из комнаты терпкий аромат цветов и резкий запах хлороформа. Неподалёку змеем растянулось тёмно-матовое полотно Большой Невки. Тёплый бриз донёс до особняка тревожный крик чайки.

Маленький убийца умудрился дотянуться ручками до водосточной трубы, а потом он принялся с аккуратностью спускаться вниз, стараясь не издавать лишних звуков. Карлик легко справился с задачей, спрыгнул на землю и спокойно растворился в светло-сером сумраке петербургской ночи. Во дворе особняка пса не было, да и крепкая стальная решётка не окружала этот дом квадратом. Только ряды аккуратно подстриженных кустарников и деревья – вот и весь бастион.

Хотя что этому крохе и ловкачу решётка? Без труда между прутьями протиснулся бы, либо вскарабкался по ним и перемахнул на волю…

Глава 2. Дура чумная

Лбом расшибать каменные стены. До этой жизненной премудрости Нина Филипповна Чемадурова дошла собственным умом. Покойный отец больше предпочитал напоминать строптивой доченьке о благочестивом поведении.

Так и вошла передовая женщина двадцатого столетия в массивные двери бурого цвета в трёхэтажном здании редакции столичного издания «Слово Петербурга»: лихо, напролом, как медведица сквозь валежник. В просторном вестибюле со сверкающими полами, светлыми стенами и высоким потолком наблюдалась здоровая маета организации, которая занимается архиважным делом. Сотрудники передвигались резво, порой и плечами сталкивались, но всё с каким-то самодостаточным деловым антуражем. Откуда-то из-за стен доносился до ушей мелодичный стрёкот пишущих машинок. Гул человеческих голосов роился тут и там.

Со стола неподалёку от входа поднялся во весь рост учтивый юноша с круглыми очками и крючковатым носом. Элегантная стройная барышня в шёлковом платье бежевого цвета, с изящной шляпкой с короткими голубыми перьями, произвела на юношу определённое впечатление. Под головным убором брюнетки имелась короткая мальчишеская причёска. Эмансипе, – смекнул очкарик, – занятный типаж.

Россыпь веснушек на слегка вздёрнутом носу. Цепкие карие глаза с налётом печали, большие и очень выразительные. На слегка заострённой левой скуле девушки имелась крохотная родинка – терпкая вишенка на пирожном. Сама она считала своим главным внешним достоинством – налитые сочные губы. Слегка вздёрнутый нос, слегка заострённые скулы, решительная походка современной женщины двадцатого столетия. Не классическая красавица из французских романов, но чрезвычайно обаятельная стройняшка. «Она идёт по жизни легко», – так и хотелось сказать о барышне при беглом взгляде, но выразительные карие глаза с грустинкой непременно заставили бы не спешить с выводами любого мало-мальски внимательного ухажёра.

– Сударыня, добрый день. Я рад вас приветствовать в стенах нашего издания, – произнёс учтивый юноша-секретарь, нарочито добавляя себе басов в голосе. – Вы по какому вопросу?

Нина Чемадурова замерла у стола и ответила вежливому стражу со всей категоричностью:

– Мне к редактору.

Ах, как нехорошо! От волнения даже «здравствуйте» ему не сказала. Нина чертыхнулась про себя, но решительной складки со лба не убрала и сочные губы не разжала.

– К кому именно из редакторов? «Хроника», «статьи и фельетоны», «петербургский», «провинциальный»?

«Провинциальный! Неужели этот очкастый грамотей догадался о моей провинциальности?» – слегка дрогнула духом передовая женщина двадцатого столетия.

– К петербургскому, – наобум ляпнула брюнетка.

– Господина Краузе сейчас нет на месте. Он будет к вечеру.