Родион Создателев – Демиург (страница 12)

– Ну, бывай, Федот Никитич. Чеховская улица, я помню.

– Прощай, девонька. Храни тебя бог.

Когда вышли из сеней на деревянное крыльцо, старик напоследок пробурчал сыщице напутствие:

– Ты, голубка, клювом рой землю, если желаешь, но про себя всё же не забывай. Настасью Митривну не вернёшь, а тебе ещё жить да жить. Раз хозяюшку убили столь подло, – значит враг у неё силён. Такую известную дамочку не пощадил. А тебя и подавно не пожалеет.

Корреспондентка прошлась по Сквозному проезду, остановилась на месте, оглянулась на «берлогу медведицы». Тёмно-дубовые доски фасада особнячка Бельцевой почему-то напомнили сейчас Нине её собственный домик в Клину; утопающий в сирени, с мезонином, зелёный, с резными наличниками… на самом краю городка Клин, рядом с железнодорожной станцией, где служил жандармом покойный родитель. В её ушах зазвучал затяжной паровозный гудок… потом Нина отчётливо услышала лязганье вагонов: звуки детства и юности.

Начинающая журналистка переполнилась страстями… как писали в газетах: «с чувством глубокого возмущения…» Чемадурова даже топнула ногой. Что за дичайшая несправедливость, в самом деле? В этом особняке погибла всенародная любимица. Поклонники несут букеты цветов к дому Бельцевой, но никому дела нет до загадочных обстоятельств её смерти. Как будто они даже рады такому исходу событий. Лишний повод впасть в новомодное течение – декаданс. Смерть, как мистическое таинство, как спектакль. Мама любезная, какая мерзость и глупость: навалить горочку сорванных растений в память об усопшей Шахерезаде и пойти пить кофе по заведениям. Хвастун и пошляк смастерил статейку… поиграл словами, словно пьяный музыкант в никудышном оркестре.

Нина Филипповна снова припомнила тот сон: точёное лицо царицы из катафалка в окружении цветов, Невский проспект, безмолвная толпа. «Разузнай, сыщи, действуй». Бельцева мертва, но её спокойное лицо, там, в катафалке, на самом деле… вовсе не спокойно. Убитая женщина вопиет, требует, умоляет.

На Каменноостровском проспекте Чемадурова забралась на первый этаж конки, оплатила кондуктору проезд (пятачок), и пара вороных коней с грохотом понесла журналистку к Петропавловской крепости… сыщица сидела на жёсткой деревянной лавке, её голова тряслась во все стороны, как у китайского болванчика. Нина пристально смотрела на ярко-жёлтый букет в руке юноши в гимназической фуражке и вспоминала бессмертные строки британского драматурга: «есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…»

***

Ванна наконец-то наполнилась тёплой водой и пузырчатой пеной. Нина Филипповна закрутила кран, скинула зелёный халатец на паркет. В полумраке сверкнула точёная фигура юной прелестницы: стройные ноги, ягодицы, хрупкие плечи. Современная дама с наслаждением погрузилась в ванну. Белые барашки приятно щекотали кожу. Журналистка предалась размышлениям…

Итак, по порядку. Имела массу влиятельных поклонников. При этом держала связь с социалистами. «Сие преступление наверняка останется нераскрытым…» Далее – милый особнячок на Каменном острове. Что мы сыскали там? Бельцева наняла охрану, понимала: ей угрожает опасность. Корзина с цветами… карлик-убийца… восточные сказки какие-то, однако не будем относиться к данной версии свысока. Двое бездарных церберов до сих пор кормят вшей в каталажке. Нерусская фамилия. Некие громилы намедни бомбанули сейф и устроили ералаш в комнате певицы.

Теперь: «список Бельцевой». Золотой петушок (15 тысяч), гр. В. (35 тысяч), пучеглазый окунь (15 тысяч), Мосье Подушкин (25 тысяч), морской кит (10 тысяч). Ровно 100 тысяч рублей. При этом: гр. В. – кажется всё, мосье – умничка, кит – может более.

И последнее: «Ах, милый граф-временщик. Что же вы право…»

Милый… граф-временщик… Нину Филипповну осенила догадка. Она так поразилась, что резко приподнялась. Потоки тягучей пены сползли с шеи, показались два бугорка её грудей с рубиновыми венцами, которые ещё помнили жаркие поцелуи убитого возлюбленного.

«Милый граф-временщик» – это же сам граф Виттель, не так давно добровольно ушедший в отставку!! Гр. В. (35 тысяч) – кажется всё. Отец «Манифеста 17 октября», дарователь долгожданных прав и свобод. Столь нещадно критикуемый справа – за либерализм, и не менее беспощадно критикуемый со всех прочих сторон – за трусливую нерешительность и крайне слабую политическую волю.

Сергей Юрьевич Виттель – вот так улов! Истинная «царь-рыба»!

Виттель – нерусская фамилия, которую помянули господа сыщики в комнате Бельцевой. Хоть и бывший премьер-министр, но особа в любом случае влиятельная. Копать под такую фигуру – дело деликатное. Так вот почему следствие по раскрытию убийства г-жи Бельцевой затянулось. Как сочинил гладкорожий трепач в своей наипошлейшей статейке: «Воз и ныне там. В далёких «палестинах», до которых наши «пинкертоны» пока никак не доберутся…»

Пардон, господа. «Мосье Трюффо» – репортёр Самойлов, пошляк и пустозвон. В «списке Бельцевой» имеется: «мосье Подушкин». Два мосье: Трюффо и Подушкин. Нину снова сразила молния сообразительности.

Трюффо – это же «Труффальдино из Бергамо». Слуга двух господ! Он недвусмысленно раскрывает псевдонимом свою личину. Пишет и в нашей газете «Слово Петербурга», и в реакционном «Русском гражданине» князя Мещерякова. Двуликий Янус, хамелеон… «личность опасная, почти инфернальная». Запрещённая книжка в ящике стола.

Нина Филипповна снова ушла под слой пузырчатой пены по голову. Набрала целый воз информации – превосходно. Теперь надо подумать, каким образом донести этот град сенсаций до Осетрова. Вывалишь на него полностью весь возок – поранишь Илью Ильича. Недоговоришь что-то важное: себе в убыток. Надо ведь «пробить» дозволение у Дорошенко на репортёрское расследование…

***

Чемадурова зарумянилась и положила свежий газетный номер на стол. Осетров с улыбкой посмотрел на подчинённую.

– За первую заметку у нас принято «ставить спрыск». Однако, так как вы, драгоценнейшая Нина Филипповна, прекрасное исключение в нашей братии, то коллеги приняли мудрое решение: сами спрыснут вашу первую заметку в газете. В конце рабочего дня не спешите уходить. Вы, милочка, просто обязаны испить хотя бы один фужер шампанского.

– Благодарю вас, Илья Ильич.

Осетров покачал седыми свисающими усами и погрузился в работу. Вездесущий репортёр Бруд давеча принёс много материала. Чемадурова выпрямила спину и ударила пальцем по букве «Т» на чёрной пишущей машинке «Ремингтон». Раздался визг литерного рычага. Редактор поднял ореховые глаза на корреспондентку, так как сообразил, что неугомонная девица желает задать ему очередной деликатный вопрос.

– Илья Ильич. Вы говорили с главным редактором Дорошенко о журналистском расследовании?

– Говорили, – вздохнул Осетров. – Сегодня у вас знаменательный день, Нина Филипповна, я планировал побеседовать об этом завтра, но вижу, что сегодня я от вас не отделаюсь.

Осетров встал со стула и принялся накручивать размеренные шаги под настенными часами с позолоченным маятником.

– Смею утверждать, что мнение нашего главного редактора Клима Михайловича Дорошенко по вопросу утверждения вашей личности на должность собственного корреспондента оказалось решающим. Так что цените сей факт, Нина Филипповна, и будьте ему признательны.

– Я всем признательна, Илья Ильич. И вам, и Климу Михайловичу Дорошенко, и господину Сычёву.

– Вот-вот… подбираемся к главному, – Осетров замер на месте и метнул на Чемадурову острый взор. – Знаете ли вы, что такое цензура?

– Илья Ильич! – обиженно протянула корреспондентка.

– Жанр журналистского расследования – это скользкая тропа. Со множеством препятствий и терний. Про авторитет и признание мы уже говорили. Что такое цензура, вы понимаете. А знаете ли вы, драгоценная Нина Филипповна, что такое: «временные правила», «предостережения»?

– «Временные правила»… догадываюсь, – нахмурилась передовая женщина, – в Российской империи нет «закона о печати».

– После «Манифеста» закон стал зарождаться, но по факту работать стало ещё сложнее. Приведу пример. До 1905 года у владельца нашей газеты не было ни одного судебного разбирательства по поводу изданий «Слово Петербурга» и «Слово Москвы». А за последний год господин Сычёв имел уже два уголовных процесса. Едва удалось избежать третьего. Такая вот… «свобода слова». У нашей газеты в настоящий момент имеется в наличии два «предостережения» от властей. Третье «предостережение» – «Слово Петербурга» закроют. Миллионные вложения, наша прекрасная дружина единомышленников… читательская аудитория, заработанная кровавым потом. Всё… коту под хвост.

– «Манифест 17-го октября» – ширма, пустышка, – разочарованно протянула Чемадурова, – понимаю, Илья Ильич, теперь… понимаю.

– Газетное дело, любезнейшая Нина Филипповна, это тончайший механизм, – Осетров ткнул пальцем на позолоченный маятник за спиной, – как настенные часы. Журналист – тот же часовщик, ювелир, мастер. На многочисленных редакторах газеты лежит огромная ответственность. А теперь суммируйте все ответственности вместе взятые и вообразите, какой груз ложится на плечи главного редактора Дорошенко! Это он с виду такой весельчак, острое перо русской журналистики. За окулярами его пенсне – два бездонных моря, наполненные болью и страхом.