Родион Создателев – Демиург (страница 13)

Корреспондентка задумалась, припомнив лучистые глаза «оперного певца». Спорить с наставником сейчас было совсем ни к чему, но Нина Филипповна, неожиданно даже для самой себя, возразила Осетрову:

– Илья Ильич, дозвольте реплику. Я осознаю груз ответственности главного редактора, но осмелюсь заметить, что бездонные глаза Клима Михайловича вовсе не наполнены болью и страхом.

– Дорошенко – чудесный артист, Ниночка, – рассмеялся Осетров, – с годами он основательно вошёл в роль «лучезарного маэстро». Здесь я соглашусь. И всё же… поверьте словам матёрого газетчика, уважаемая госпожа Чемадурова. Я плаваю в глубоких водах печатного дела третий десяток лет и много знаю о нашем ремесле. Для того чтобы трудиться на должности главного редактора, нужны стальные нервы, несгибаемая воля и талант управителя. Творческий коллектив – это такое болото страстей человеческих: амбиций, обид и коварства. Так что господину Дорошенко завидовать не стоит. Признаюсь вам со всей откровенностью: на данный момент я весьма доволен своей должностью. И я очень сомневаюсь, что у меня получилось бы руководить редакцией нашей газеты столь искусно, как это делает Дорошенко.

«Ну прямо сейчас можно памятник отливать из бронзы», – съязвила про себя Чемадурова.

– Так что с журналистским расследованием по поводу загадочного убийства госпожи Бельцевой? – вернула редактора с «небес на грешную землю» подчинённая.

– Всё не так плохо, как вам могло показаться.

– В самом деле? – произнесла Нина с некоторым недоверием.

– Клим Михайлович Дорошенко настоятельно просил передать вам следующее: он ценит ваш труд; он не сомневается, что со временем из вас получится замечательный репортёр. Но! В нашем ремесле, особенно в жанре журналистского расследования, нужна чрезвычайная тонкость и осторожность. Неправильное движение, неосторожное слово, неверно заданный вопрос респонденту – смерть для газеты. Напомню вам: у нашего издания на данный момент два «предостережения»!

– Так что же… Клим Михайлович не дал дозволения?

– Не совсем так. Если вы желаете заняться следствием по делу г-жи Бельцевой, то отныне, Нина Филипповна, вы должны придерживаться строжайших правил. Первое: любые действия вы обязаны согласовывать со мной. Никаких самочинных деяний. После: я разговариваю с главным редактором. Дальше работаем по обстоятельствам. Второе: Дорошенко вскоре также проведёт с вами инструктаж. И третье: если вы, любезная Нина Филипповна, осмелитесь нарушить первое требование, без всяких «предостережений» последует моментальная кара – увольнение.

– Довольно сурово, Илья Ильич… власти дают газетным издателям возможность ошибиться целых два раза. У меня – ни единого шанса.

– Нина Филипповна! – повысил голос Осетров, – вам всё ясно?

– Разумеется.

– Замечательно, – немного оттаял Осетров и снова начал неспеша прогуливаться под настенными часами. – Вы обладаете редким даром, повторять два наших железных условия я не буду. Девушка вы весьма смышлёная. Я надеюсь, что мы с вами поработаем рука об руку ещё не один год.

– Мерси за комплимент, Илья Ильич, – разволновалась смышлёная девица. – Осмелюсь напомнить: два железных условия вы огласили мне только сегодня, верно?

– Так-так, – начал о чём-то догадываться Осетров.

– Давеча я самочинно прогулялась до Каменного острова и нарыла ещё много любопытной информации, касающейся преступления. Прошу меня не линчевать. Вчера вы не озвучили мне «кондиции».

– Что вы нарыли? – снова замер на месте, как оловянный солдатик, редактор «отдела хроники».

– За десять дней до убийства Бельцева наняла охранников. Вывод: она подозревала, что ей может грозить опасность.

– Браво, – слегка съехидничал Осетров, – что ещё?

– Намедни в особняк г-жи Бельцевой проникли громилы. Устроили ералаш в её комнате, вскрыли сейф.

– Любопытно.

– Мне нужно взять интервью у графа Виттеля.

– У кого? – опешил Осетров, решив, что он ослышался.

– Сергей Юрьевич Виттель, отец «Манифеста 17 октября». Бывший председатель Совета Министров Российской империи.

Ореховые глаза редактора-рыбины готовы были вылезти из орбит. Нине даже почудилось, что его седые свисающие усы совершают усилия, чтобы вспучиться вверх.

Глава 7. Рокамболь

«Спрыск» первой статьи Нины Чемадуровой закончился в ресторане «Вена» на улице Гоголя… Захмелевшие репортёры и прочие сотрудники газеты (разумеется, только мужчины) заманили коллегу в это заведение громкими фамилиями. Однако ни Блока, ни Куприна в тот вечер в «Вене» не наблюдалось. Зато в первом часу ночи… в блекло-сияющей полутьме ресторана, передовая женщина двадцатого столетия признала знакомую личность: высокий офицер в гвардейском мундире, острые усики, чёрная кудлатая шевелюра. Обаятельное лицо с выпуклыми глазищами – то ли от каждодневных кутежей, то ли от естественной скандалёзности нрава; самое вероятное – оба фактора вместе взятые.

Бретёр и хамло Василий Андреевич Бобрыкин, «покусавший» давеча инфернальную личность в «Медведе». Разумеется, пьяный. Снова учинил скандал: сцепился с деловым субъектом во фраке и был выдворен из ресторана тремя буфетчиками. Как только могучая фигура в гвардейском мундире скрылась за стеклянными дверями, осмелевший делец принялся «размахивать кулачками после боя». Он закричал истеричным голосом вслед хаму:

– Бобрыкин, я вас презираю!

Приятели быстро увели оскорблённую личность к столику в глубине зала, и скандал оказался исчерпанным. Ресторан снова погрузился в ауру спокойной весёлости, без ненужных драматических сцен.

В четвёртом часу ночи расшалившиеся коллеги наняли аж четыре пролётки и с помпой доставили «королеву газетного дела» к доходному дому на пересечении 4-й Рождественской улицы и Греческого проспекта. Проводы у парадного входа едва не закончились вызовом городового, но, к счастью, всё обошлось. Спать Нина улеглась в пятом часу.

На следующий день «немного» опоздала на службу – всего-то на два часа. Слегка помятая корреспондентка с красными белками глаз вошла в «отдел хроники» и сразу укололась взором о загадочное лицо Осетрова.

– Добрый день, сударыня, – молвил редактор, подавляя ухмылку.

– Илья Ильич, простите. Давеча… спрыснули.

– Я вижу, м-да. Нина Филипповна, снимайте вашу шляпку, кладите ридикюль, сходите в туалетную комнату… и немедленно возвращайтесь. Мы с вами прогуляемся в «высшие сферы», – задрал палец Осетров.

Худшие опасения Чемадуровой вскоре подтвердились. Илья Ильич повёл её на третий этаж. Нина увидела табличку на внушительной двери с надписью: «Сычёв П. Д.» Наставник Осетров опустил позолоченную рукоять и раскрыл створку.

– Прошу вас, сударыня.

Кабинет хозяина переливался светло-коричневыми оттенками: пол и потолок, широкий рабочий стол, заставленный аккуратными стопками бумаг и письменными принадлежностями. Два высоких ореховых шкафа, наполненных книгами. Конечно, Нина Чемадурова не могла не заметить большой портрет Антона Павловича Чехова. За столом сидели сам Пётр Денисович Сычёв и главный редактор Клим Михайлович Дорошенко. Они внимательно посмотрели на вошедшую корреспондентку и по-разному улыбнулись. Издатель Сычёв – милостиво и целостно. Клим Дорошенко – лучисто и будто с насмешкой. Нине Филипповне померещилось, что в данный момент над ней насмехается даже писатель Чехов с портрета…

Редактор Осетров сел рядом с коллегами. Чемадурова увидела, что ещё один стул предназначен явно для неё – напротив начальства. В этом кабинете «цирлих-манирлих»» перед дамой разводить не будут – лишние заботы.

– Присаживайтесь и вы, Нина Филипповна, – велел Сычёв, одетый в тёмно-серый костюм в полоску.

Зардевшаяся журналистка с красными белками карих глаз и мятым лицом, как у бретёра Бобрыкина (совестно признаться в таком, весьма совестно), с осторожностью уселась на сиденье.

– Любезная Нина Филипповна, – заговорил Клим Дорошенко, – мы просим вас особенно не печалиться. Расскажу вам историю про себя. На заре карьеры… я, после опубликования моей первой заметки и «спрыска» этого знаменательного события в трактире, угодил в полицейскую часть, где в отношении моей юной личности был составлен протокол.

– Я и не печалюсь, – осмелела Нина Чемадурова, воодушевлённая поддержкой «оперного певца».

«Ей богу, он артиста напоминает. Какой-то Фёдор Шаляпин», – снова сравнила главного редактора с публичной личностью корреспондентка, рассматривая его накрахмаленный воротничок, породистый нос, пухлые губы и невероятно лучистые серые глаза.

– Теперь к делу, – заговорил издатель Сычёв. – Уважаемая госпожа Чемадурова, потрудитесь нам разъяснить: почему вы заинтересовались убийством певицы Бельцевой? Что именно подтолкнуло вас начать вести журналистское расследование?

– Наверное, мистика. Загадка некая…

– Говорите, пожалуйста, яснее, Нина Филипповна, – потребовал целостный человек Пётр Денисович Сычёв.

– На второй день моего прибытия в Санкт-Петербург я невольно стала свидетельницей сцены похорон Анастасии Дмитриевны. Процессия с катафалком, запруженный Невский проспект, печальное лицо усопшей в гробу… в окружении цветов. Помимо этих мистических переживаний в деле убийства госпожи Бельцевой действительно имеется загадка. Разве я не права? Никаких зацепок, злодейское умервщление всенародной любимицы в своей постели, беспомощность сыскной полиции.