Родион Создателев – Демиург (страница 10)

И тут судьба смилостивилась над передовой женщиной двадцатого столетия. За входной дверью послышались шаги… потом смолкли… «На меня смотрят в отверстие», – догадалась корреспондентка и немедленно откашлялась. Дверь наполовину отворилась. На гостью неприязненно глядел пожилой приземистый дяденька с прокуренными пшеничными усами, в серой засаленной жилетке и с чёрными валенками. «Это в такую-то жару», – подивилась Чемадурова.

– Что вам угодно? – сухо задал вопрос старичок.

– Простите покорнейше, – залебезила Нина, – мне необходимо поговорить с вами. Вы сторож, верно?

– Сторож.

Пока ехала в пролётке, приняла решение: кто бы ни раскрыл дверь, – не озвучивать собственную профессию. Тот же репортёр Бруд во время чаепития на прошлой неделе поучал Чемадурову: чтобы нам раздобыть «сладенького», порой не стоит торопиться демонстрировать собеседнику заветную корочку. Зачастую люди относятся настороженно к газетчикам. Действовать надо по обстоятельствам. Удостоверение корреспондента – сложный документ. Иногда – быстрый пропуск к информации, иногда – вредная бумажка.

– Меня зовут Нина Филипповна. Я хочу поговорить с вами.

– О чём?

– О вашей хозяйке.

– Кто вы такая есть? – продолжал источать неприязнь сторож.

– Поклонница таланта госпожи Бельцевой.

– Ну и чего?

– Разрешите войти? Прошу вас, пожалуйста.

– Незачем это.

Вот же чёрствый сухарь, – разозлилась Нина. – Погоди, я растоплю твоё сердце, клянусь честью. Ещё один совет Бруда: сложного человека можно расшевелить беседой о нём самом. А потом – подбираться к делу. Только без суеты. На мягких кошачьих лапах.

– Как ваше имя?

– А вам на кой?

– Скажите, прошу.

– Федот Никитич, – помолчав, ответил сухарь.

– Вы долго служили госпоже Бельцевой?

– Зачем вам это знать?

Денег ему дать, что ли? – вконец рассердилась Нина Чемадурова, но лицом злобы не выказала, – мерси театральному кружку.

– Интересуюсь, знаете ли. Всё, что касается Анастасии Дмитриевны, меня крайне волнует. Так вы долго служили ей?

– Как она в Петербург приехала из Москвы, – с той поры и служил.

– Какая она была – Анастасия Дмитриевна? Расскажите, голубчик, мне это очень интересно. Поверьте, прошу!

Старик тяжко вздохнул и раскрыл дверь полностью.

– Войдите, нечего крыльцо топтать почём зря.

Нина Филипповна вошла в сени, где царил полумрак. В нос ударил сладковато-смолистый запах ладана. На стене висели пучки некой сухой травы. Кажется, полынь.

– Голову пригните, – буркнул заботливый сторож и завёл гостью в переднюю.

После сумеречной зоны сеней глаза журналистки ослепил сияющий свет. Богато проживала госпожа Бельцева. Внутри всё сверкало броской красотой внутреннего убранства. Старик-сухарь пригласил Нину пройти чуть дальше от входной двери – к высокому зеркалу с антресолью. Он сложил пальцы в сцепке и снова уставился на гостью, как дряхлый вол на назойливую муху.

– Разве вы один в доме? – поинтересовалась Нина, – а горничные, кухарка?

– В «Больнице Всех Скорбящих» кухарка, – невесело усмехнулся в пшеничные усы сторож, – после первого же допроса туда загремела. А я только третьего дня, как из кутузки вышел.

– За что же вас в кутузку?

– Знамо за что. Злодея мы проворонили. Ну и по другим делам нас мутузили…

– Ничего не понимаю. Как это – «проворонили»?

Старик пристально посмотрел в печальные карие глаза девицы и как-то вдруг сразу размяк…

– Идёмте пить чай, барышня.

Сторож провёл гостью на кухню, усадил на стул, поставил самовар. В этом важнейшем помещении дома всё говорило о том, что кухарки тут не было уже давно. Власть здесь захватил холостяцкий аскетизм. Дымок от самовара потянулся в раскрытое оконце. От тлеющих щепок исходил горьковато-едкий запах.

Сторож поведал Нине Филипповне множество удивительных фактов. Хозяйку удушил какой-то невероятно ловкий убивец. Откуда кат взялся в доме – загадка. Сбежал после злодеяния через окно. Но как он проник в особнячок?

– Через окно проник, – предположила Нина.

– Э-э-э, нет, милая. Настасья Митривна завсегда спала с запертыми окнами. Голубушка сильно простудиться боялась, певичка ведь. Второй этаж – её владения. Ночью мы туда не ходили, не тревожили хозяйку. Все окна на втором этаже наглухо закрывали. Пока хозяюшки нет в доме – проветрим, значица. Когда возвращается – шабаш. Затворяй намертво.

– Даже в такие душные ночи она спала… с закрытыми окнами?

– Только так. И в ту последнюю ночь Матрёна, как обычно, окна в её комнате заперла, да. Про эти запертые окна мы, к слову сказать, господам сыщикам и не обмолвились. Матрёна с утра не в себе была, охранники – те совсем балбесы, – махнул рукой сторож.

– Охранники? В доме были охранники?

– Непременно. Деньков за десять до злодеяния Настасья Митривна двух дубов где-то сыскала и в дом привела. По городу только с ними, да.

– Значит, – соображала Чемадурова, – она беспокоилась за свою безопасность. Знала, что её могут убить. Это любопытно. Федот Никитич, голубчик, а почему вы сыскным не сказали про окна?

– Уж больно грубы были… и в каталажке тоже, да. Они как в комнату вошли, дык сразу: злодей, мол, через окно проник, дело ясное. Матрёна без чувств лежала, дубы эти испужались, бошки в плечи вжали…

– Никитич, миленький, сыскные при тебе комнату смотрели? Нашли они что-нибудь любопытного?

– Навроде ничего, – принялся разливать чай по стаканам сторож. – Э-э, хотя было чего. Газету со стола в руках крутили. Фамилию какую-то называли.

– Какую фамилию?

– Уж я не припомню, доченька. Хотя… навроде нерусская фамилия. А уж какая в точности… запамятовал. Страстей в тот день было…

– Никитич, милый… но каким образом преступник в дом-то проник? Раз окна были наглухо заперты. Может быть, через другое окно залез? На первом этаже, например.

– Не-е, милая. У меня сон тонкий, Матрёна тоже с чутьём баба. Я до ветру, извиняюсь за такие слова, иду ночью, паркет скрипит. Матрёна уже ворчит в своей комнатушке.

– А вот… охранники. Их двое, верно? Кто они? Где их раздобыла Анастасия Дмитриевна? Они могут быть причастны к убийству?

– Дурачьё, – махнул рукой Никитич, – сидят в кутузке до сих пор. Сыскные их всё мутузят, а они только ушами хлопают, черти.

– Федот Никитич, вспомни тот вечер в подробностях, расскажи.

– В подро-о-обностях, – заворчал сторож и поставил перед Ниной стакан с дымящим чаем. – А ты, голубка, чего так распетушилась? Ишь, прям сыскной человек в платьице.

– Я твёрдо намерена найти убийцу Анастасии Дмитриевны. Сыскная полиция не в силах. А я – справлюсь.

– Хе-хе, – ухмыльнулся старичок, – эх ты, сойка перелётная.

– Никитич, вспомни последний день хозяйки, прошу.

– С утра она проснулась и укатила на моторе до театру, с болванами этими, охранничками. Концерт ведь давала. Вечером вернулись. Один из дуболомов большую корзину с цветами занёс в её комнату. Ну и спать мы все разошлись, чего ещё… навроде всё.

– Что за корзина? Большая, говоришь?

– Агромадная, угу. Настасья Митривна после концертов то завсегда с цветами возвращалась, как же.

– Дозволь мне взглянуть на эту корзину, Никитич, прошу.

Сторож посмотрел на настырную девицу с уважением.

– Не похожа ты, голубка, на этих самых, какие ходют по Невскому, расфуфыренные, тьфу. Глазища карие и печальные, как у хозяйки. Эх…