Причины, побуждающие людей обращаться к психотерапевту (а большинство из тех, кто обращается к психотерапевту, страдает от зависимости или созависимости), лучше всего понятны тем, кто лично оказывался в ситуации, приводящей к такому решению, и значительно продвинулся на пути к исцелению. Те, кто избрал профессию, связанную с помощью другим людям, но не получил должной подготовки в области терапии зависимостей и не имеет личного опыта исцеления от зависимости, зачастую даже не подозревают о тех возможностях помощи и поддержки, которые могут предоставить их пациентам анонимные программы, либо сильно недооценивают необходимость участия своих пациентов в таких программах. Приведенное ниже письмо иллюстрирует некоторые распространенные ошибки профессионалов, которые не понимают всего этого.
Уважаемая Робин Норвуд!
Я пролистала вашу книгу, будучи уверенной, что она лишь покажет мне, насколько безнадежна моя ситуация. Однако вы достаточно точно все описываете – по крайней мере, насколько позволяют понять мои ограниченные знания об этих проблемах – моих проблемах.
Итак, мне двадцать девять лет. Я страдаю от булимии, анорексии, зависимости и алкоголизма. Дела у меня так себе. Я посещаю психолога с девяти лет. В прошлом году я добровольно легла в психиатрическую клинику и провела там три месяца. Там у меня начались приступы паники и тревоги. Один из них был вчера. Моего врача сейчас в городе нет.
Отношения, которые вы описываете в своей книге, в точности соответствуют тем, что сложились у меня с моим психотерапевтом. В самом начале я умоляла его не позволять мне слишком сильно его любить, но он сказал, что ничего страшного в этом нет, что он тоже меня любит, что никогда меня не бросит, не подведет и не нарушит обещаний, которые мы дали друг другу. Он говорил мне, что с радостью построит со мной отношения, которые станут продолжением отношений врача и пациента. Говорил, что по-настоящему любит меня и видит во мне много удивительного (и речь идет не только о внешности).
Пока я была в клинике, он навещал меня каждый день, даже по воскресеньям. Когда меня выписали, я начала ходить к нему три раза в неделю, и до сих пор продолжаю это делать. Прошло больше года, и я живу ожиданием следующего сеанса. Если бы я могла умереть, если бы могла найти в себе смелость покончить с собой, поверьте, это стало бы для меня облегчением. И это была бы не первая моя попытка. Это не угроза. Я прекрасно понимаю, насколько это эгоистичный и трусливый поступок. У меня совершенно нет сил, и я не знаю, что делать. Хочу сказать, что я с самого начала спрашивала своего психотерапевта о возможности физической близости между нами. Он сказал, что на тот момент это меня добьет, но нет ничего невозможного, однако в тот момент я была слишком больна, и он не видел никакой возможности для этого. Находясь в клинике, я отпросилась на день и потратила 15 тысяч долларов на одежду просто для того, чтобы иметь возможность каждый день надеть что-нибудь новое. Я не могла дважды надеть одно и то же платье. Я была полностью поглощена собой. В этом теле было две Салли.
Я много раз пыталась посещать других врачей. Я говорила ему об этом, но его власть надо мной настолько сильна, что я, разумеется, отменяла прием – чем он был крайне доволен. У моей мамы есть близкий друг – гениальный врач, специалист по болезням внутренних органов. Она несколько раз пыталась записать меня на прием к нему, но затем перестала даже пытаться, потому что я всегда отменяла запись.
О моем детстве и говорить нечего. Я пережила все, что вы только можете себе вообразить. Что касается мужчин в моей жизни: у каждого из них было не менее 300 миллионов долларов на банковских счетах и ни капли человечности в душе. Добавьте к этому тот факт, что много лет назад я сбежала из дома, чтобы стать стриптизершей, и т. д. и т. п.
Одной из моих главных проблем было и остается чувство покинутости, ощущение того, что меня бросили. Отец ушел из дома, когда мне было четыре года. Он часто обещал навестить меня, я готовилась и наряжалась к его приходу, а он так и не появлялся. Он ненавидел мою мать, а я была частью ее… С нами он чувствовал себя неполноценным. Точно так же я заставляю чувствовать мужчин и сейчас.
Как бы то ни было, два месяца назад мой психотерапевт уехал в отпуск во Флориду. (Он заранее оповещает меня о своих планах, чтобы я не паниковала.) Вернувшись, он сообщил мне, что уезжает. Он планирует переехать во Флориду через два месяца. Я опять почувствовала себя брошенной. В этот момент все изменилось. Он говорит, что любит меня, но 1) между нами никогда не будет ничего, что выходило бы за рамки отношений врача и пациента; 2) он не мой отец, мать, дочь, сын и т. д. и т. п.; 3) своевременная оплата счетов за его услуги стала важным вопросом, хотя я всегда оплачивала эти счета, но раньше он всегда говорил мне, чтобы я не беспокоилась об этом и что это не так важно. Он отстранился, стал холоднее. Я чувствую, что его нет рядом во время наших сеансов. Он словно уже уехал. Я живу здесь только ради наших с ним сеансов. Я ненавижу этот город.
Изначально, когда он сказал мне о переезде, я выместила всю свою злобу на себе: перерезала себе вены, и т. д. и т. п. Мы решили, что я тоже перееду во Флориду. Я ощущала себя очень сильной. Я готова была сворачивать горы. Он был очень рад этому. Но все меняется. Он забрал у меня все. Другими словами, произошло то, чего я больше всего боялась.
Я достаточно его люблю, чтобы отпустить его: я достаточно его люблю, чтобы продолжать сеансы, если в этом есть необходимость, и поехать за ним во Флориду. Мой вопрос: что происходит?
Прошу прощения за собственную непоследовательность в этом письме, но у меня большие проблемы. Надеюсь, вы сможете мне помочь.
У нас был глупый уговор: если меня не вырвет после еды, он угостит меня обедом в кафе. Я бы в жизни не пошла сама в кафе. Я сделала все, чтобы меня перестало рвать, но теперь он отказывается обедать со мной. Звучит глупо, но мое сердце разбито. Он прекрасно знает, насколько это важно для меня.
Моей первой реакцией на письмо Салли было возмущение действиями ее психотерапевта, который ведет себя с ней совершенно неподобающим образом и в высшей степени непрофессионально. Особенно меня расстроил сексуальный подтекст их встреч, и мне показалось, что Салли стала жертвой аморального типа, использующего свою профессию для знакомства с беззащитными женщинами и их соблазнения. Уже давно известно, что такие психотерапевты действительно существуют, и я лишний раз убедилась, что женщинам безопаснее обращаться за помощью к психотерапевту-женщине.
Я твердо убеждена, что единственным достойным с профессиональной точки зрения поступком для этого человека был бы перевод Салли к компетентной женщине-психотерапевту, которая прекрасно понимает, что такое зависимость и ее лечение. Тем не менее, перечитав письмо, я пришла к выводу, что его поведение скорее стоит трактовать как созависимое, нежели неэтичное. Эта точка зрения подтвердилась, когда я поговорила с Салли по телефону. (Я ввела правило не отвечать по телефону на многочисленные просьбы, которые я получаю, но содержимое письма Салли настолько меня взволновало, что я сделала для нее исключение!) Из этого разговора я ясно поняла, что главное для нее – иметь возможность и дальше потакать своим зависимостям, не ограничивая себя рамками, которые устанавливает любой серьезный подход к исцелению, а непрекращающаяся драма собственной жизни была для нее главным развлечением. Салли была совершенно не заинтересована в том, чтобы посещать женщину-психотерапевта, что я посоветовала ей сделать параллельно с посещением анонимных программ взаимопомощи, работающих с ее зависимостями.
Упоминание в ее письме о том, что она сбежала из дома, чтобы стать стриптизершей, а также многочисленные провокационные «и т. д. и т. п.» говорят о том, что навязчивое поведение Салли может проявляться и в сексуальных отношениях. Очень часто женщины, которые становятся стриптизершами, проститутками или работают в иной сфере, связанной с сексом, в прошлом были жертвами сексуального насилия, и теперь испытывают навязчивую потребность воспроизвести случившуюся с ними сексуальную драму, чтобы снова и снова ощутить свое превосходство и власть над мужчинами. Это серьезная психологическая проблема, но в случае Салли в первую очередь необходимо было вылечить химическую зависимость. Прежде чем решать какие-либо проблемы с психотерапевтом, сначала необходимо начать вести трезвый образ жизни.
Общение с Салли стало для меня важным напоминанием о том, как мало можем сделать мы (родные, друзья или специалисты), чтобы вызвать перемены в жизни другого человека, если у него наблюдается зависимость. Любая наша естественная реакция на зависимость будет неверным шагом. Мы стараемся помочь зависимому человеку или хотим его наказать. И то, и другое, – реакции созависимых людей. Наше желание помочь вызвано жалостью к зависимому человеку и ошибочной уверенностью в том, что мы способны облегчить ему жизнь или повысить его уверенность в себе, чтобы таким образом в достаточной степени вдохновить его на перемены. Этот подход кажется логичным, но он неэффективен, потому что люди крайне редко меняются, если не страдают настолько сильно, что эти страдания однажды становятся невыносимыми. Пытаясь помочь им, мы облегчаем их страдания и таким образом фактически продлеваем болезнь.
