Вот уже несколько лет многие специалисты, больницы и клиники, работающие с алкоголиками и наркоманами, используют такой семейный подход и рекомендуют своим пациентам параллельно участвовать в программах «Двенадцать шагов». Тот же самый подход используется в лечении других видов зависимости, включая компульсивное переедание, а с недавних пор и зависимость от секса. Но зависимость от отношений пока не признают столь же серьезным заболеванием. Возможно, виной тому величайшая потребность нашего общества романтизировать зависимые отношения даже в их самых деструктивных проявлениях.
Если не принимать во внимание стационарные и амбулаторные программы лечения, считающие зависимость и созависимость одинаково серьезными заболеваниями, зависимость от отношений редко принимают всерьез, считая ее проявления обыкновенными неудачными решениями, которые человек принимал в личной жизни. Однако пара глупых решений, принятых в личной жизни – это одно, а очень серьезное заболевание, называющееся зависимостью от отношений – совсем другое. Много лет назад, когда марихуана, а затем и кокаин впервые получили широкое распространение, большинство врачей и психологов считало, что эти психоактивные средства не вызывают привыкания. Лишь спустя несколько лет, когда те, кто употреблял эти препараты, поняли, что не в силах самостоятельно прекратить их употребление, специалисты начали признавать, что у некоторых людей эти вещества действительно вызывают привыкание. Точно так же понятие зависимости от отношений еще не знакомо многим людям, и сам этот термин не ассоциируется с тяжелым заболеванием ни у кого, кроме тех, кто глубоко понимает истинную природу зависимости.
Мой опыт показывает, что никто по-настоящему не исцеляется от зависимости от отношений исключительно с помощью психотерапии, как не исцеляются и от любой другой зависимости, используя лишь это средство. Человек может на некоторое время прекратить навязчивое поведение, но, как правило, впоследствии это поведение не просто возобновляется, но и становится еще более разрушительным, если только человек не отказывается от своеволия и не сосредотачивается на духовных аспектах исцеления.
Письмо Мэри Эллен, приведенное далее, ярко иллюстрирует все сказанное выше. Она обратилась к психотерапевту из-за душевных мук и страданий, вызванных ее зависимостью от отношений (тогда еще недиагностированной). Так как навязчивая природа ее поведения еще не была установлена, не говоря уже о лечении, все усилия Мэри Эллен, как и попытки психотерапевта помочь ей, так и не привели к улучшению ее состояния. Более того, ей становится хуже.
Уважаемая г-жа Норвуд!
Вот уже девять лет, как я ушла от мужа-алкоголика. Последние три года я прохожу психотерапию у женщины с докторской степенью по психологии. Я начала ходить к ней после резкого разрыва отношений с другим мужчиной, который тоже был алкоголиком.
И в браке, и в этих отношениях меня охватывало чувство отчаяния, и я испытывала потребность постоянно звонить своему мужчине, о чем вы писали в первой главе своей книги.
Все эти годы мне казалось, что я могла бы вернуться к бывшему мужу… что он все еще любит меня, но не может перебороть себя ради меня и наших детей, потому что он болен. Я так и не смогла забыть его. Каждый раз, встречаясь с ним (он живет в Калифорнии, а я – в Орегоне), я спала с ним, и мне всегда казалось, что, если я покажу ему, насколько сильно я его люблю, он изменится.
В мае я назначила ему «свидание», так как собиралась в Калифорнию по делам. К тому моменту мы не виделись два года. У меня уже несколько лет не было никаких отношений с другими мужчинами, и встреча с ним казалась ответом на все мои молитвы. Да, он все еще продолжал пить и не сделал ничего, чтобы улучшить свою жизнь, но он оставался тем самым мужчиной, который окружил меня любовью и вниманием. Короче говоря, мы снова начали встречаться и все лето ездили друг к другу в гости. Мы говорили о том, чтобы он вернулся в Орегон и начал все заново, но в августе, когда я была с ним, у него случился сердечный приступ.
Три недели он провел в больнице. Ему было очень, очень плохо. У него серьезные проблемы с сердцем, и вдобавок ко всему развилась пневмония, а еще он три дня провел в белой горячке, вызванной резким отказом от алкоголя.
Я поговорила с его врачом и описала ситуацию. Врач побеседовал со мной и с двумя его братьями (оба – бывшие алкоголики) и сказал, что у Майкла нет шансов поправиться, если он останется в Калифорнии на своей нынешней работе. Он работал швейцаром в крупной гостинице, и ему часто приходилось носить тяжелые чемоданы. Кроме того, он много пил и курил. Когда его выписали, он отправился со мной в Орегон. Врач предупреждал меня о том, что я беру на себя большую ответственность, но я хотела быть с ним и считала, что другого выбора нет. Он провел со мной полгода.
Пока мы были вместе, я знала, что в глубине души он мечтает вернуться в Калифорнию к своей старой жизни. Но мы с его братьями напоминали ему, что это невозможно из-за его здоровья. Я очень старалась все наладить, и, когда он упоминал Калифорнию, я либо не замечала этого, либо начинала ругаться. Бóльшую часть времени он даже вел себя так, будто он счастлив, и записался на программу реабилитации для людей с сердечно-сосудистыми заболеваниями.
А потом он просто уехал, прихватив с собой одежду моего старшего сына и его машину. Он позвонил мне и сказал, что едет разобраться со страховкой по инвалидности, у которой подходил к концу срок действия, и что он вернется через пару дней. Два дня спустя я позвонила его брату и выяснила, что он начал пить, как только оказался в Калифорнии, а со мной даже разговаривать не хочет. Я звонила ему весь последующий день, пока он, наконец, не согласился со мной поговорить. Это был разговор нашкодившего ребенка и читающего нотации родителя. Через неделю он вернул машину, проведя за рулем всю ночь и не расставаясь с бутылкой. И он тут же попросил отвезти его на автовокзал. Сказал, что он никчемный человек и делает мне одолжение, избавляя меня от своего общества. Он не хотел ничего обсуждать. Он был очень подавлен и зол.
Я отвезла его на станцию и посадила на автобус. Больше я его не видела и не слышала. Он не общается с братьями, но один из них выследил его. Оказалось, что он вернулся к своему старому образу жизни и ночует то тут, то там у своих друзей-собутыльников.
Все это предисловие. Головой я понимаю, что он поступает как хочет, и я бессильна помочь или изменить его. Я хочу обо всем этом забыть и продолжать жить дальше, но это так тяжело. Мне постоянно хочется позвонить ему, найти его и поговорить, хотя я прекрасно знаю, что нам нечего друг другу сказать.
Мой психотерапевт очень переживает за меня и считает, что я ставлю на себе крест и не желаю избавляться от деструктивных моделей поведения. Я злюсь на нее – мне кажется, что она слишком рано сдается, и для меня еще не все потеряно.
Я понимаю, что вы не можете посоветовать мне стопроцентный способ об этом забыть. Я хотела обратиться в Ал-Анон, но мне не нужна помощь в том, чтобы приспособиться к совместной жизни с алкоголиком. Я с ним больше не живу и, возможно, больше его не увижу – по крайней мере, до его похорон, которых, скорее всего, долго ждать не придется.
Так случилось, что мое детство не было трудным, как вы описываете. Но мой отец умер, когда мне было десять лет, и мама, оставшись одна с дочерью-подростком, никак не могла справиться с одиночеством. В детстве мне было одиноко. Сестра с братом были взрослыми и жили отдельно. Когда я вышла замуж за Майкла, я была беременна. Вся моя родня была против. Мне кажется, они тогда уже поставили на мне крест.
Я сделала отличную карьеру. Последние восемь лет я работаю в крупной компании, и мне, наконец, предложили руководящий пост. В мае я получу степень магистра делового администрирования. У меня чудесные дети, и у них все хорошо. Даже уход Майкла не сильно на них сказался. Они ходили на прием к моему психотерапевту, и она считает, что мои дети, в отличие от меня, никогда по-настоящему не верили, что Майкл останется с нами надолго. Моя проблема во мне. Я не могу его забыть. У меня такое ощущение, будто я только что развелась, и моя жизнь кончена. Мне не хочется ходить на работу, не хочется ходить на лекции. Я заставляю себя улыбаться, когда рядом дети.
Можете ли вы что-нибудь мне посоветовать? Мой психотерапевт (которую я очень люблю и которой всецело доверяю) считает, что мне стоит обратиться к психиатру за медикаментозной помощью. Я уже принимаю лекарства от гипертиреоза, который обострился в ноябре. Она также советует параллельно обратиться к какому-нибудь другому психотерапевту, который, возможно, увидит то, что она упустила.
Я не хочу сдаваться. Больше всего мне хочется здоровых отношений с надежным мужчиной. Я никогда не была способна построить такие отношения. Как вы пишете в «ЖКЛСС», такие мужчины всегда казались мне слишком «скучными».
Не пройдет и пяти лет, как мои дети повзрослеют и покинут дом, и эта мысль приводит меня в ужас, как и то, что в мае мне исполнится сорок. Почему я смогла добиться успеха во всех областях, кроме личной жизни?
