Робин Миллер – Неоконченное путешествие Достоевского (страница 51)
Вопрос в том, работает ли это? Если верить гомеопатии, то нам, по-видимому, придется согласиться, хотя к концу романа «лечение» Ивана оказывается не вполне закончено и, скорее, все еще продолжается. Гомеопатическое лечение требует времени; первоначальные физические симптомы, прежде чем улучшиться, сперва значительно ухудшаются. Считается, что само их ухудшение – признак улучшения, поскольку гомеопатическое лечение проявляется будто бы изнутри наружу: внутренние части улучшаются в первую очередь, в то время как внешние должны временно ухудшиться. Таков, возможно, и случай Ивана; в конце романа он лежит без сознания и симптомы «нервной горячки», которая так долго к нему подбиралась, после «гомеопатической» встречи с чертом стали хуже, чем когда-либо прежде. И все же Иван ненадолго после третьей встречи со Смердяковым ощутил мимолетный прилив целительной радости. Стимулировала ли небольшая доза вредоносных слов черта начало поступательного процесса исцеления? Означает ли признание Ивана в зале суда, что он уже, как философ в его легенде, встал «с дороги» и идет во мраке по пути к вере? Безусловно, заявление Ивана на суде имеет явные признаки подлинной исповеди у Достоевского: Иван произносит свои слова публично, и никто в них не верит.
Сам Достоевский сталкивался с гомеопатией как пациент. В 1837 году, незадолго до поступления в Инженерное училище и через несколько месяцев после смерти матери, у него заболело горло и пропал голос. Отец-врач применил обычные средства, а когда они не помогли, он «вопреки своим строго аллопатическим профессиональным убеждениям» испробовал на сыне популярный гомеопатический метод [Rice 1985: 50]. Райс указывает, что это был «единственный известный терапевтический обмен» между Михаилом Андреевичем и его сыном. Хотя гомеопатическое средство, которое использовал доктор, было популярно, оно вызывало споры, поскольку предполагало введение небольшой дозы ядовитого вещества – «вероятно, белладонны». Лечение не помогло, и «у Достоевского так и не восстановился нормальный голос» [Ibid: 50][211]. Вскоре после этого эпизода, в октябре 1838 года, в докладе на заседании Общества русских врачей был сделан вывод о несостоятельности гомеопатии. Тем не менее она оставалась популярным способом лечения. Столкновение молодого Достоевского с гомеопатией, возможно, повлияло на эту критическую сцену, написанную им в конце творческого пути. Если дело обстоит именно так, то это упоминание может служить знаком, что лечение черта не сработает.
На самом деле в рабочих тетрадях писателя страницы, касающиеся этой сцены, содержат больше указаний на медицинские проблемы черта, чем окончательный текст. Достоевский неоднократно упоминает бородавку черта, его кашель, катар дыхательных путей. Он упоминает также сернисто-водородный газ, мальц-экстракт Гоффа и мед с солью. В набросках Достоевского черт повторяет, что «два раза привил себе оспу» [Достоевский 15: 335, 337]. Прививки, безусловно, можно считать эквивалентом гомеопатических средств, поскольку они направлены против определенной болезни и вводят пациенту ее возбудителей в малом количестве. Таким образом, в лечебных целях используется мизерная доза вредного вещества. Более того, по черновым наброскам видно, что в замыслы писателя входило то, что черт либо «прививает» Ивана словами, направленными против атеизма, либо (что менее вероятно) делает Ивану «прививку» против веры: «Капельку веришь. Гомеопатия. Семечко – дуб. Вырастает дуб… <…> Ив<ан>: „Это чтоб меня обратить"» [Там же: 335]. Ситуация обоюдоострая, и читателю предстоит решить, должна ли рассказанная чертом и написанная Иваном «Легенда о рае» привести Ивана к вере или, наоборот, отвратить от нее. Мог ли черт протянуть Ивану луковку[212]? Во всяком случае, в набросках Иван подчеркивает свое сходство с чертом. «Он ужасно глуп. Он глуп, как и я. Ровно так же, как я. <…> Я на портрет гляжу» [Там же: 322]. Таким образом, в соответствии с гомеопатической премудростью, подобное лечится подобным. Есть и еще одно любопытное гомеопатическое высказывание: «Алеша капельку поверил» [Там же: 337].
В окончательном тексте романа дается гораздо меньше отсылок к медицине, хотя они продолжают играть созвучную гомеопатии роль. Иван обвиняет черта: «…ты – я, сам я, только с другою рожей», на что черт соглашается и отвечает: «Ведь я и сам, как и ты же, страдаю от фантастического, а потому и люблю ваш земной реализм» [Достоевский 15: 73]. Этот «реализм» выражается в том, что он получает удовольствие от суеверий и «лечения»: черт рассказывает Ивану, что ему сделали прививку от оспы и что он страдает ревматизмом. Затем он произносит искаженную – и поразительную – цитату из комедии Теренция: «Сатана sum et nihil humanum a me alienum puto» [Там же: 74][213]. Иван понимает, что ему никогда раньше не приходило в голову такое выражение, и на мгновение начинает верить в существование черта. Видя это, его собеседник тут же цинично отвергает визионерский опыт:
Слушай: в снах, и особенно в кошмарах, ну, там от расстройства желудка или чего-нибудь, иногда видит человек такие художественные сны, такую сложную и реальную действительность, такие события или даже целый мир событий, связанный такою интригой, с такими неожиданными подробностями, начиная с высших ваших проявлений до последней пуговицы на манишке, что, клянусь тебе, Лев Толстой не сочинит… <…>…я только твой кошмар, и больше ничего [Достоевский 15: 74].
Иван быстро понимает, что его заставляют колебаться между верой и неверием, между обращением и извращением. В ответ черт обещает объяснить позднее «особую методу», которой пользуется сегодня. Эта «метода», как мы уже знаем, – гомеопатия.
Черт, таким образом, высмеивает воображаемое путешествие, в которое пустился герой «Сна смешного человека». Он приписывает подобные «художественные сны» расстройству желудка. Но при этом он разделяет веру «смешного человека» в то, что наша Земля может каким-то непостижимым образом повторяться в другом месте во времени и пространстве.
Да ведь теперешняя земля, может, сама-то биллион раз повторялась; ну, отживала, леденела, трескалась, рассыпалась, разлагалась на составные начала, опять вода, яже бе над твердию, потом опять комета, опять солнце, опять из солнца земля – ведь это развитие, может, уже бесконечно раз повторяется, и все в одном и том же виде, до черточки [Там же: 79].
Виктор Террас подозревает, что эта идея «вечного палингенеза» могла быть одной из идей, волновавших самого Достоевского [Terras 1981: 392][214], и это, разумеется, указывает на еще одну связь между визионерским опытом Ивана и «смешного человека».
Действительно, рассказывая о своих попытках вылечить простуду, которую он подхватил, «перелетая пространство» во фраке [Достоевский 15: 75], черт на самом деле говорит нам, что прибегал к гомеопатии, давно пользовавшейся в России дурной славой, но тем не менее остававшейся популярной. Он критикует российских врачей: «Был у всей медицины: распознать умеют отлично, всю болезнь расскажут тебе как по пальцам, ну а вылечить не умеют»; он смеется над модными европейскими специалистами:
Заболи у тебя нос, тебя шлют в Париж: там, дескать, европейский специалист носы лечит. Приедешь в Париж, он осмотрит нос: я вам, скажет, только правую ноздрю могу вылечить, потому что левых ноздрей не лечу, это не моя специальность, а поезжайте после меня в Вену, там вам особый специалист левую ноздрю долечит. Что будешь делать? Прибегнул к народным средствам… [Достоевский 15: 76].
По совету немецкого врача черт натирается медом с солью, а когда и это не помогает, прибегает к чему-то, похожему на гомеопатию. Он написал графу Маттеи в Милан, и тот «прислал книгу и капли, бог с ним. И вообрази: мальц-экстракт Гоффа помог! Купил нечаянно, выпил полторы стклянки, и хоть танцевать, все как рукой сняло. Непременно положил ему „спасибо“ в газетах напечатать…» [Там же]. Триумфальный выход черта за пределы общепринятой медицинской практики в область народных средств и капель от миланского графа говорит об обращении к направленной против официоза гомеопатической практике[215].
Алеша Карамазов
А взором, успокоенным по воле Гармонии и радости глубокой, Проникнем в суть вещей.
Левин прислушивался к равномерно падающим с лип в саду каплям и смотрел на знакомый ему треугольник звезд и на проходящий в середине его Млечный Путь с его разветвлением. <…> Это новое чувство не изменило меня, не осчастливило, не просветило вдруг, как я мечтал, – так же как и чувство к сыну.
Я закончу эту главу кратким анализом критического эпизода в жизни Алеши Карамазова и связанного с нравственным изменением этого героя фантастического «путешествия»: речь идет о видении Каны Галилейской. Некоторые особенности построения эпизода духовного обращения в «Мужике Марее» повторяются в данном случае в мажорной тональности. Рамочная конструкция (каторжник-поляк с его «Je hais ces brigands») похожа на разговоры Алеши с Ракитиным. Этот эпизод начинается с того, что после смерти Зосимы Алеша в отчаянии покидает разлагающееся тело и, подобно Достоевскому-каторжнику в «Марее», выбегает на улицу, где ему будто бы должно стать легче. В горе и сомнении он падает на землю и недвижимо лежит «под деревом лицом к земле» [Достоевский 14: 308]. Появляется Ракитин – в данном случае герой, морально эквивалентный каторжнику-поляку; с Ракитиным Алеша отправляется к Грушеньке, где между ними разыгрывается взаимное «дарение луковки»[217].