Робин Миллер – Неоконченное путешествие Достоевского (страница 52)
Встреча Алеши и Грушеньки представляет собой то же «предварительное обращение», которое мы видим в «Сне смешного человека», когда маленькая девочка каким-то образом спасает главного героя еще
Ракитин смеется над Алешей, когда они возвращаются в монастырь: «Вот они где, наши чудеса-то давешние, ожидаемые, совершились!» [Достоевский 14: 336], но Алеша, как и Достоевский-каторжник в сцене с поляком в финале «Мужика Марея», обнаруживает, что его больше не трогают цинизм и злоба Ракитина. Что-то уже произошло. Он снова входит в келью Зосимы, и его переполняет радость. Слушая, как отец Паисий читает Евангелие о первом чуде, совершенном Христом, он чувствует, что действительно присутствует с Иисусом в Кане Галилейской. «Но что это, что это? Почему раздвигается комната… Ах да… ведь это брак, свадьба… да, конечно» [Достоевский 14: 327]. Там же находится и Зосима. Зосима, называющий его «милый», «кроткий мой мальчик», относится к нему с материнской нежностью, напоминающей Марея: он приподнимает Алешу рукой, и тот поднимается с колен. Алеша, как Достоевский-ребенок в «Мужике Марее», шепчет о своем страхе: «Боюсь… не смею глядеть…» [Там же: 327]. Зосима утешает его. Алеша просыпается и в слезах выходит из кельи, и «что-то твердое и незыблемое… сходило в душу его. <…> И никогда, никогда не мог забыть Алеша во всю жизнь свою потом этой минуты. „Кто-то посетил мою душу в тот час", – говорил он потом с твердою верой в слова свои…» [Там же: 327].
Это событие, как и встреча девятилетнего Достоевского с Мареем, происходит в конце августа, на исходе ясного дня. «Над ним широко, необозримо опрокинулся небесный купол, полный тихих сияющих звезд. С зенита до горизонта двоился еще неясный Млечный Путь. Свежая и тихая до неподвижности ночь облегла землю». Алеша лежит на земле среди «осенних роскошных цветов» [Достоевский 14: 328]. И снова Достоевский помещает обращение, включающее выход из повседневного времени и пространства в драгоценное, живое прошлое, в рамку точных указаний обстановки и времени: монашеская келья и сад в девять часов вечера, в конце августа. Как и в «Марее» и «Сне…», встрече Ивана с чертом, недавние события и воспоминания сходятся с давно минувшим; подсознательное становится имманентным; так происходит обращение.
Достоевский 1876 года, автор «Мужика Марея», «смешной человек», который «после сна… потерял слова» [Достоевский 25: 118], но все же ставший проповедником, и Алеша, поднявшийся с земли «твердым на всю жизнь бойцом» [Достоевский 14:328], – каждый из них совершил «путешествие в обращение», выйдя из него со слезами радости, чтобы принять оставшийся прежним, но вновь сделавшийся прекрасным мир. Их путешествия меняют направление: вместо того чтобы направляться внутрь самого себя сквозь время и пространство к бесконечно драгоценному, живому прошлому, им предстоит путешествовать по дорогам реальной жизни. Теперь они стремятся передать свои идеи людям, прекрасно зная, что те им, вероятно, не поверят. В какой-то степени каждый из них приобрел качества святого. Это не значит, что они превратились в символы или застывших персонажей, потеряв индивидуальность. Как указывает Джеймс, святой – это, прежде всего, защитник личности: «Обладая избытком человеческой нежности, [они] становятся великими факелоносцами [веры в сущностную святость каждого человека], острием клина, рассекающего тьму» [James 1970: 283][218]. В финале «Братьев Карамазовых» Иван все еще остается под действием – потенциально смертельным, потенциально искупительным – гомеопатического эксперимента своего черта. Когда мы видим Ивана в последний раз, он пребывает в той смутной тьме, которую так хорошо знали Достоевский и Джеймс. Направляется ли Иван к обращению или к окончательному падению, остается загадкой. Но можно предположить, что, возможно, как философ в написанной им легенде, «он давно уже дошел»?
Заключительные фрагменты: несколько слов напоследок
…читаю с таким рвением, словно от этого зависит все мое будущее.
Пора, пора уж мне огни тушить, Что толку эту рухлядь ворошить!
Изменения чуть-чуточные, а от них-то самые громадные, ужасные последствия. <…> Но от чуть-чу-точных изменений, которые совершаются в области сознания, могут произойти самые невообразимые по своей значительности последствия…
Странное дело – тяжело, а воспоминания как будто приятные. Даже что дурно было, на что подчас и досадовал, и то в воспоминаниях как-то очищается от дурного и предстает воображению моему в привлекательном виде.
В художественных произведениях Достоевский не решался сказать свое последнее слово или напрямую поделиться каким-либо из своих устоявшихся убеждений. Когда же он пытался это сделать, то чаще всего терпел неудачу. И это должно только радовать читателей, ведь путешествия писателя остались незавершенными. В произведениях Достоевского встречаются полностью реализованные, законченные моменты, но их всегда сменяют какие-то другие. Вот почему, за исключением разве что «Братьев Карамазовых», ни в одном из художественных текстов Достоевского нет логичного финала. Его произведения остаются открытыми, предназначенными для перечитывания и переосмысления, даже если какие-то большие идеи в них предстают законченными. Однако если приглядеться, то и в романе «Братья Карамазовы», на последних страницах которого Алеша произносит пронзительную речь у камня и многократно призывает помнить, радоваться и верить, а дети восклицают: «Ура Карамазову!», – финал все же остается открытым[221]. Поминальные блины съедят, и повседневная жизнь вернется в свое русло. Пути братьев разойдутся, дети повзрослеют; одни герои умрут, другие окажутся вовлечены в новые перипетии. Все, что они или мы можем сделать, – это верить или, по крайней мере, надеяться на то, что «в нужное время» им или нам удастся припомнить такие моменты. Воспоминание о них – созданное жизнью, литературой или воображением – придет, как пришло к лежавшему в отчаянии на нарах каторжанину Достоевскому, и окажется заново воплощено, придумано, дополнено, преобразовано. В финале последнего романа Алеша призывает мальчиков хранить память. Дети пришли на похороны Илюши – того, в кого еще недавно бросали камни. Трагическая смерть неожиданно превращается в повод для радости, подобно тому как пессимистическая притча Грушеньки о злой бабе в адском огненном озере символизирует радость и для Алеши, и для самой рассказчицы.
Студент, однажды пожаловавшийся мне, что читать «Братьев Карамазовых» – все равно что тащить девять пакетов с продуктами, по сути выразил суждение на тему «Достоевский в наше время». Но то же можно сказать и о сидевшем в глубине аудитории молодом человеке, который смахнул слезу во время обсуждения сцены из «Бедных людей», где нелепый старик Покровский с торчащими из карманов книгами, потеряв шляпу, бежит за гробом умершего сына. Варенька рассказывает Девушкину, как прохожие, оказавшиеся свидетелями этой странной сцены, «снимали шапки и крестились. Иные останавливались и дивились на бедного старика» [Достоевский 1:45]. Достоевский проникает в наши души, приводит нас в ярость, заставляет нас сомневаться, ниспровергает заветные верования, и хотя не отвечает на важные вопросы, звучащие в его произведениях, но предлагает утешение – не холодное, не теплое, а горячее. На ум приходят слова Уистена Хью Одена:
В 1849 году, когда Достоевского везли по улицам Петербурга, как он думал, к месту казни, его размышления о жизни – воспоминания – сливались с мыслями о прочитанном, в особенности о Викторе Гюго. Мы можем утверждать это почти наверняка[223]. Как уже было показано выше, герои Достоевского в критические моменты обращаются не только к собственной памяти, но и к литературе, Библии или фольклору, сочетая эти элементы самым неожиданным образом. И автор, и его персонажи постоянно находят смысл и утешение в смешении действительности и фантазии. По Достоевскому, такое слияние порождает высшую истину. Сам писатель назвал бы эту истину духовной; в наше время предпочитают эпитет «эстетическая». Тем не менее, как бы это ни называлось, в критические моменты мы тоже чувствуем, как жизнь сливается с искусством. Какой фрагмент из произведений Достоевского, какое зерно пустит в нас корни, чтобы припомниться когда-нибудь позже и тем самым в какой-то степени преобразить нас?
Такие произведения, как «Записки из Мертвого дома», «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Мужик Марей», «Сон смешного человека», «Братья Карамазовы», со времени своего выхода в свет привлекали многие поколения читателей. Более того, каждое из поколений по-своему отвечало на вопрос «Почему мы читаем?». Герои многих из названных произведений – сами заядлые читатели, на которых значительно влияют прочитанные ими книги. Причины увлеченности литературой у них те же, что и у нас. Мы читаем, чтобы погрузиться в сюжет, найти себя в персонажах, подслушать возможные ответы на важные вопросы, посмеяться или поплакать, чтобы мысленно воплотить – в качестве сложных личностей-читателей – индивидуальные, социальные и моральные дилеммы. Подобные причины для чтения самоочевидны, они естественны, и их перечисление звучит не слишком захватывающе, хотя о самом чтении так не скажешь. Как уже говорилось в посвященной «Преступлению и наказанию» «педагогической» главе, великие романы, как и великие учителя, учат не отвечать на вопросы, а правильно их формулировать.