Робин Миллер – Неоконченное путешествие Достоевского (страница 50)

Бахтин заметил, что Достоевский избегает более привычных форм хронотопа:

Достоевский почти вовсе не пользуется в своих произведениях относительно непрерывным историческим и биографическим временем, то есть строго эпическим временем, он «перескакивает» через него, он сосредоточивает действие в точках кризисов, переломов и катастроф, когда миг по своему внутреннему значению приравнивается к «биллиону лет», то есть утрачивает временную ограниченность. И через пространство он, в сущности, перескакивает… [Бахтин 2002: 168].

Однако, как мы видели, Достоевский маркирует эти пространственные и временные скачки в потустороннее с помощью рамок, четко привязанных к тому самому времени и пространству, которые затем на короткое время преодолеваются. Моменты отправления и возврата к более узким хронотопическим представлениям так же важны для понимания общей позиции Достоевского, как и необыкновенные далекие путешествия героев.

Появление черта заставляет читателя попытаться вместе с Иваном разобраться в природе происходящего. Черт может быть просто галлюцинацией, продуктом усиливающейся у Ивана нервной горячки. Если это так, то перед нами повтор старых мотивов автора. В «Идиоте» Мышкин задавался вопросом, можно ли считать подлинным визионерский опыт, возникший в результате болезни, можно ли принять все истины, все проблески высшей гармонии, если они – просто следствие нездоровья? Еще раньше, в «Преступлении и наказании», Свидригайлов сходным образом размышлял о привидениях. Джеймс также рассматривал вопрос о взаимосвязи между болезнью и видениями, но отклонил его, прагматично решив, что значение имеет только уверенность человека в переживании чего-то подлинного. Джеймс, в сущности, близок Свидригайлову в предположении, что, возможно, болезнь приносит с собой более широкое осознание других сфер[205].

Сам Иван не путешествует сквозь пространство и время, это делает его черт, который даже простужается по дороге. Самое важное из того, что рассказывает черт Ивану, – это сочиненная Иваном же «Легенда о рае», история философа, который при жизни «все отвергал», а после смерти был приговорен к тому, чтобы пройти «во мраке квадриллион километров» [Достоевский 15: 78]. В конце концов этот поход завершился, и врата рая должны были перед ним отвориться. Эта басня о путешествии предлагает пророческий ключ к событиям и конечным результатам собственного визионерского опыта Ивана. Рассказывание чертом придуманной Иваном истории приводит последнего к тесному контакту с нуминозным[206]. Это явление отчетливее всего выражается в литературе через образы тьмы, тишины и протяженного пустого пространства. Таким образом, путь длиной в квадриллион километров во тьме становится почти совершенным выражением нуминозного. «Пустая даль, – писал Рудольф Отто, – удаленная пустота есть как бы возвышенное горизонтального» [Otto 1958: 68–69][207].

Смысл рассказа черта и давно забытого «анекдота» Ивана в том, что философ, пролежав поначалу почти тысячу лет, встает и отправляется в путь. В своем ответе черту Иван, отчаянно цепляющийся за евклидово понятие времени, замечает, что решение философа отправиться в это путешествие не имеет значения: «Не все ли равно, лежать ли вечно или идти квадриллион верст? Ведь это биллион лет ходу?» На что черт любезно отвечает: «Даже гораздо больше, вот только нет карандашика и бумажки, а то бы рассчитать можно. Да ведь он давно уже дошел, и тут-то и начинается анекдот» [Достоевский 15: 79]. История каким-то образом перескочила через бесконечность времени и пространства и по-настоящему начинается только после этого космического скачка. За час, проведенный в разговорах, черт хитроумно подталкивает Ивана к иррациональному принятию другого времени.

Иван вдруг вспоминает, что сам сочинил этот анекдот в семнадцать лет. Уличив черта в плагиате, он пытается тем самым низвести его до статуса галлюцинации. Но черт оказывается загадочным сторонником гомеопатии. Когда Иван говорит ему, что не имеет веры и «на сотую долю», тот возражает: «Но на тысячную веришь. Гомеопатические-то доли ведь самые, может быть, сильные. Признайся, что веришь, ну на десятитысячную…» [Достоевский 15: 79][208]. Здесь мы сталкиваемся с проблемой более фундаментальной, трудной и важной, чем вопрос о том, является ли черт просто галлюцинацией. Вместо этого Достоевский предлагает нам задуматься о том, способствует ли черт спасению или, наоборот, проклятию Ивана.

Во всех художественных произведениях Достоевского, как мы уже видели, присутствует любопытная взаимосвязь между тем, как действуют в мире добро и зло. Достоевский описывает силу, modus operandi каждого из них в до непонятности сходных терминах. Эта взаимопроницаемость была выражена ранее в «Идиоте» Ипполитом Терентьевым. Он пишет о посеве семян доброго дела, которые «может быть, уже забытые вами, воплотятся и вырастут» [Достоевский 8: 336]. Эта идея созвучна центральному мотиву «Братьев Карамазовых». От евангельского эпиграфа до наставлений Зосимы, от действий Алеши на всем протяжении романа, до смерти Илюши, до фунта орехов доктора Герценштубе – это повествование о том, как добро и благодать странствуют по миру.

Но, к сожалению, как мы неоднократно видели, теми же путями перемещается и зло. В «Идиоте», например, прочно пускают корни «семена» последнего убеждения Ипполита – желание покончить с собой. Даже Зосима в «Братьях Карамазовых», который оптимистично вторит эпиграфу романа, приводя те же слова из Евангелия от Иоанна, имеет мрачное видение, столь же сильное, о том, что злые семена могут также принести плоды. Он предупреждает о влиянии мимолетного злобного слова на ребенка: «…может быть, ты уже тем в него семя бросил дурное, и возрастет оно…» [Достоевский 14: 289]. Таким образом, когда Зосима далее говорит, что «Бог взял семена из миров иных и посеял на сей земле… но взращенное живет и живо лишь чувством соприкосновения своего таинственным мирам иным…» [Там же: 290], он может иметь в виду, пусть и косвенно, как злые, так и добрые семена[209]. По замечанию Джеймса, святое включает в себя зло; оно не может уменьшить или изгнать его.

Таким образом, когда черт использует образы семян в своих целях, будь то для обращения или для извращения, он усиливает этот непростой симбиоз добра и зла. Ему хочется посеять в Иване «крохотное семечко», из которого «вырастет дуб» [Достоевский 15: 80]. Здесь можно спросить: с какой целью? Черт, подтверждая наше представление о нем как о коварном софисте, не исключает обе возможности. С одной стороны, он получит от возможного падения уверовавшего Ивана большую награду, чем от падения простого атеиста («у нас ведь своя арифметика» [Там же]). Но с другой стороны, черт, хвастающийся своей начитанностью, предполагает, что он является вариацией фаустовского Мефистофеля – тем, кто, посеяв в Ивана крупицу веры, провозглашает, что трудится во имя Божьей благодати:

Мефистофель, явившись к Фаусту, засвидетельствовал о себе, что он хочет зла, а делает лишь добро. Ну, это как ему угодно, я же совершенно напротив. Я, может быть, единственный человек во всей природе, который любит истину и искренно желает добра. <…> Я ведь знаю, в конце концов я помирюсь, дойду и я мой квадриллион и узнаю секрет

И обе возможности для него сохраняются.

Наиболее интересным в разговорах черта представляется утверждение, что он практикует метафизическую гомеопатию. Это направление медицины прямо противоположно господствующему, называемому «аллопатическим». Аллопатическая медицина использует лекарства, которые производят эффекты, противоположные симптомам излечиваемой болезни. Гомеопатия, ставшая популярной и дискредитированная в XIX веке, утверждала, что болезнь лучше всего лечить, давая лекарства, которые вызывают симптомы, аналогичные симптомам болезни. Его девизом было «Similia similibus curentur» [Cummings, Ullman 1984: 8][210]. Согласно гомеопатической мудрости, симптомы болезни следует стимулировать, поскольку они не являются частью самой болезни, а, скорее, свидетельствуют о попытке организма излечиться самостоятельно. Таким образом, применение чертом методов гомеопатии к Ивану можно понять как попытку «вылечить» его болезнь атеизма. Можем ли мы считать этот подход разновидностью религиозного опыта? «Я именно, зная, что ты капельку веришь в меня, подпустил тебе неверия уже окончательно, рассказав этот анекдот. Я тебя вожу между верой и безверием попеременно, и тут у меня своя цель. Новая метода-с…» [Достоевский 15: 80]. Черт, независимо от того, является ли он галлюцинацией или демоническим двойником, гомеопатически дублирует симптомы болезни Ивана; он передразнивает и издевается над собственными словами, идеями и сомнениями своего собеседника. Таким образом, Иван, отшатнувшись от опасного удвоения самого себя, смог, если верить принципам гомеопатии, приступить к самолечению.

Наиболее противоречивым аспектом гомеопатии является ее твердое убеждение в том, что самые малые дозы, называемые высшими активностями (на самом деле самые разбавленные), являются в то же время сильнейшими и приводят к излечению. «Большинство ученых считают, что ни одно лекарство, разбавленное до более чем 12С, не будет иметь никакого биохимического эффекта, поскольку маловероятно, что останутся какие-либо молекулы исходного вещества» [Cummings, Ullman 1984: 17]. Однако именно эти мизерные дозы, по утверждению гомеопатов, оказываются наиболее эффективными. Более того, именно такую мизерную дозу веры и пытается дать Ивану дьявол, подражая собственным «симптомам» неверия собеседника.