Роберт Уилсон – Спин (страница 38)

– Это временно. Мне необходимо переносить кое-какие воспоминания на бумагу.

– Быть может, когда вам станет лучше, вы поделитесь со мной некоторыми воспоминаниями?

– Быть может. Почту за честь.

– Прежде всего, – она поднялась с колен, – о черном морщинистом человечке. О человеке с Марса.

Следующие пару дней я почти все время спал и, очнувшись, с изумлением считал прошедшие часы. Ночь для меня наступала внезапно, а утро – неожиданно; я по возможности контролировал время по призывам к молитве, по шуму автомобилей, по подношениям ибу Ины (рис, яйца под соусом карри) и периодическим омовениям с помощью губки. Мы беседовали, но разговоры не задерживались у меня в памяти, как песок не задерживается в решете. По выражению ее лица я понимал, что временами повторяюсь или забываю ее слова. То свет, то тьма, то свет, то тьма, а потом вдруг Диана: стоит на коленях у тюфяка, рядом с ней стоит Ина, и обе хмуро посматривают на меня.

– Он проснулся, – сказала ибу Ина. – Прошу меня извинить. Побудьте наедине.

И рядом осталась только Диана.

На ней была белая блузка, белая косынка поверх темных волос, свободные голубые брюки. Она могла бы сойти за секуляризованную любительницу торговых центров в даунтауне Паданга, хотя… не с ее ростом. И не с ее цветом кожи.

– Тайлер, – глаза у нее были огромные и синие-синие, – ты не забываешь пить воду?

– Что, так плохо выгляжу?

– Нелегко тебе…

Она погладила меня по лбу.

– Я и не ожидал, что процедура пройдет безболезненно.

– Еще пара недель, и все закончится. А до тех пор…

Я все понимал без объяснений. Препарат работал все глубже, прошивая нервные и мышечные ткани.

– Тут тебе самое место. Здесь есть спазмолитики, приличные анальгетики. Ина понимает, что с тобой творится. – Она грустно улыбнулась. – Однако… все идет не совсем так, как мы планировали.

Мы планировали сохранять анонимность. Считалось, что любой порт Дуги – безопасное место для американца с деньгами. В таких городах можно затеряться. Мы остановились в Паданге не только из-за удобства (Суматра – ближайшая к Дуге суша), но также из-за того, что стремительный экономический рост и недавно возникшие разногласия с правительством «новых реформази» в Джакарте ввергли город в анархию. Предполагалось, что я переболею, пока будет действовать препарат, в какой-нибудь неприметной гостинице, а когда все закончится – когда мой организм перестроится, – мы купим билеты в те земли, где до нас не дотянутся никакие злоумышленники. Вот как все должно было случиться.

Но мы не учли, что администрация президента Чайкина настроена весьма мстительно и полна решимости учинить над нами показательную расправу – за секреты, которые мы хранили, и за секреты, которые уже обнародовали.

– Я слегка примелькалась не там, где надо, – сказала Диана. – Связалась с двумя группами рантау, но обе сделки рассыпались: люди вдруг перестали со мной общаться, и стало очевидно, что мы привлекаем лишнее внимание. У сотрудников консульства, у «новых реформази», у местной полиции – у всех есть наше описание. Не сказать, что самое точное, но довольно близкое.

– Потому-то ты и рассказала этим людям, кто мы такие?

– Нельзя было не рассказать. Они уже что-то заподозрили. Вернее, не они, а Джала, бывший муж ибу Ины. Джала ушлый малый. У него относительно респектабельная грузовая компания. Почти все партии цемента и пальмового масла, проходящие через Телук-Баюр, какое-то время хранятся на одном из его складов. Бизнес под названием «рантау гаданг» приносит меньше денег, но эти доходы не облагаются налогом; к тому же корабли, переправляющие эмигрантов, возвращаются не порожняком. На черном рынке Джала приторговывает коровами и козами.

– По-моему, такой человек с радостью продаст нас «новым реформази».

– Но мы лучше платим. И с нами меньше юридических трудностей – пока нас не поймали.

– Ина все это одобряет?

– Что именно? Рантау гаданг? Трое ее детей – двое сыновей и дочь – перебрались в новый мир. Одобряет ли она мой уговор с Джалой? Ина считает, что Джала заслуживает доверия. Более или менее. Если он продается, то с потрохами. Одобряет ли нас? Ина думает, что мы без пяти минут святые.

– Из-за Вона Нго Вена?

– В основном.

– Повезло, что ты ее нашла.

– Не сказала бы, что дело только в везении.

– И все же нам нужно отчаливать. Как можно быстрее.

– Как только поправишься. У Джалы готов корабль. «Кейптаун Мару». Вот почему я разрываюсь между этой деревней и Падангом. Есть и другие люди, которым нужно заплатить.

Из иностранцев с деньгами мы стремительно преображались в иностранцев, у которых когда-то водились деньги.

– И все равно, – сказал я, – жаль…

– О чем ты жалеешь?

Она апатично водила пальцем по моему лбу – то вверх, то вниз.

– О том, что приходится спать одному.

Издав короткий смешок, она положила ладонь мне на грудь. На чахлые ребра, уродливую, как шкура аллигатора, кожу. Вряд ли такое зрелище способно послужить приглашением к интимной близости.

– Жарковато для обнимашек, – заметила Диана.

– Жарковато?

Совсем недавно меня бил озноб.

– Бедный Тайлер.

Я хотел напомнить, чтобы она была осторожна. Но закрыл глаза, а когда открыл, она снова исчезла.

Близилось неизбежное ухудшение, но последние несколько дней я в общем и целом чувствовал себя значительно лучше: по словам Дианы, это был эпицентр урагана. Марсианский препарат заключил с моим организмом временное перемирие, и обе стороны набирались сил перед финальной битвой. Я старался использовать эту передышку себе во благо.

Съедал все, что предлагала Ина; время от времени прогуливался по комнате, чтобы к костлявым ногам вернулись хоть какие-то силы. Будь я покрепче, эта бетонная коробка (где Ина держала запасы лекарств, пока к больнице не пристроили более надежное хранилище с крепким замком и сигнализацией) казалась бы мне тюремной камерой, но в нынешних обстоятельствах здесь было даже уютно. В углу я сложил наши пластмассовые чемоданы и пользовался ими вместо стола: усаживался перед ними на тростниковую циновку и делал записи под клинышком солнечного света из окна под потолком.

Кроме света, в этом окне время от времени появлялась физиономия местного школьника: пару раз я замечал, что он внимательно меня разглядывает. Рассказал о нем ибу Ине, та кивнула, исчезла на несколько минут и вернулась. Парнишка следовал за ней.

– Это Ен.

Ина в буквальном смысле втащила его в комнату и поставила передо мной.

– Ему десять лет. Он очень смышленый мальчик. Хочет стать врачом, когда вырастет. И еще он сын моего племянника. К несчастью, на нем лежит жестокое проклятье безмерного любопытства. Он забрался на мусорный бак, чтобы посмотреть, кто скрывается у меня в подсобке. Это непростительно. Извинись перед моим гостем, Ен.

Ен повесил голову столь резко, что я испугался за его огромные очки: еще чуть-чуть, и они свалились бы с кончика носа. Парнишка что-то пробормотал.

– По-английски, – велела Ина.

– Извините!

– Неуклюже, но вполне уместно. Быть может, Ен сделает что-нибудь для вас, пак Тайлер, чтобы загладить свой проступок?

Ен, по всей видимости, оказался в полной власти Ины. Я попытался ему помочь:

– Нет, ничего не нужно. Разве что буду признателен, если Ен станет уважать мою приватность.

– Он определенно станет уважать вашу приватность, отныне и впредь – так ведь, Ен?

Тот съежился и кивнул.

– Однако у меня есть для него работа. Почти ежедневно он заходит в больницу. Если выдается свободное время, я кое-что ему показываю. Атласы анатомии человека. Лакмусовые бумажки, меняющие цвет в уксусе. Ен утверждает, что признателен мне за потворство его капризам.

Ен закивал так энергично, словно у него случились судороги.

– Поэтому в знак благодарности – и чтобы компенсировать грубую небрежность, допущенную в результате его «буди», его скудоумия, с этой минуты Ен станет соглядатаем нашей больницы. Ен, ты понимаешь, что это значит?

Ен перестал кивать и насторожился.

– Это значит, – гремела ибу Ина, – что с нынешнего дня ты найдешь доброе применение своему любопытству и своей бдительности. Если кто-то явится в деревню и начнет наводить справки о больнице – я имею в виду, кто-то из города, – особенно если этот человек будет выглядеть или вести себя как полицейский, ты немедленно (повторяю, немедленно!) прибежишь сюда и обо всем мне расскажешь.

– Даже с уроков?

– Сомневаюсь, что «новые реформази» побеспокоят тебя в школе. В классной комнате сосредоточься на учебе. В любом другом месте – на улице, в варунге, где угодно, – если увидишь или подслушаешь что-то, имеющее отношение ко мне, к больнице или паку Тайлеру (о ком тебе ни в коем случае нельзя никому рассказывать), немедленно беги сюда. Понял?

– Да.

Ен пробурчал что-то еще, но я не расслышал.