Роберт Уилсон – Спин (страница 40)

Знал? В каком смысле? Чувствовал, подозревал, представлял – но знал? Нет, это вряд ли.

– Тогда, пожалуй, марсианский препарат оправдывает ваши ожидания.

Ина удалилась, забрав с собой нержавеющую кастрюлю, полную теплой воды, и арсенал губок, но оставив мне тему для раздумий в ночной темноте.

В больнице у ибу Ины имелись три двери. Однажды, когда последний пациент ушел с лубком на пальце, Ина устроила мне экскурсию.

– Вот что мне удалось построить за всю жизнь, – говорила она. – Совсем немного, подумаете вы, но местным нужен какой-нибудь лазарет, помимо больницы в Паданге: это далеко, особенно если добираться на автобусе или когда размыты дороги.

Одной из дверей, фасадной, пользовались пациенты. Входили и выходили.

Через вторую – заднюю, обшитую железом и довольно крепкую, – по утрам, припарковав свой электромобильчик на утрамбованном участке за больницей, входила Ина. Вечером она запирала ее на замок. Рядом с задней дверью находилась моя комната, и я научился распознавать звон ключей, который звучал вскоре после первого призыва к молитве с деревенского минарета, стоявшего в четверти мили от больницы.

Третья дверь, боковая, находилась чуть дальше по коридору, рядом с уборной и несколькими шкафами для лекарств. Здесь ибу Ина принимала курьеров с посылками; именно этой дверью предпочитал пользоваться Ен.

Ен в точности соответствовал характеристике, данной ему Иной: робкий, но смышленый. Я решил, что ему хватит ума получить ученую степень, на которую он возлагал самые сердечные надежды. Родители его, по словам Ины, были небогаты, но если выиграть стипендию, пройти курс предварительной медицинской подготовки в Паданге, добиться заметных успехов, найти способ оплатить остальные курсы – «Тогда… как знать? Возможно, в деревне появится еще один врач. Я проделала именно такой путь».

– Думаете, он вернется, чтобы строить практику в этих местах?

– Почему бы и нет? Мы то уезжаем, то возвращаемся.

Она пожала плечами: мол, это естественный ход вещей. Для минангкабау так и было: рантау (то есть традиция отправлять молодых людей за границу) – неотъемлемая часть адата, обычай и даже долг. За последние тридцать лет адат, как и консервативный ислам, подвергся модернизации, и рамки его стали весьма расплывчаты, но он по-прежнему пульсировал в жизни минангкабау, словно неуемное сердце.

Хотя мальчонку предупредили, что беспокоить гостя не следует, он постепенно перестал меня бояться. С особого разрешения ибу Ины, когда у меня бывали перерывы между приступами лихорадки, Ен пополнял и оттачивал свой запас английских слов – приносил мне разнообразную еду и называл ее: силомак (клейкий рис), сингганг айам (цыпленок в соусе карри). Когда я говорил «спасибо», Ен выкрикивал: «Пожалуйста!», демонстрируя полный комплект ярко-белых, но в высшей степени неровных зубов (Ина уговаривала его родителей поставить сыну брекеты).

Сама она жила в деревне, в скромном домике вместе с родственниками, хотя последнее время ночевала у себя в смотровой – не более комфортной, чем моя суровая келья. Иногда, однако, Ина откликалась на зов семейного долга; в такие вечера она замеряла мне температуру, справлялась насчет общего самочувствия, снабжала меня пищей и водой, выдавала пейджер на экстренный случай, и я оставался в одиночестве – до тех пор, пока следующим утром у двери не зазвенят ключи.

Однажды ночью, очнувшись от запутанного бредового сна, я услышал, как кто-то поворачивает и дергает ручку боковой двери, пытаясь ее открыть. Не Ина. Не та дверь, не то время. Часы мои показывали полночь, самое начало глубокой ночи; хотя в местных варунгах – продуктовых магазинах – все еще можно было встретить нескольких местных жителей, а по главной дороге то и дело проезжали легковые автомобили и грузовики, стремящиеся до утра попасть в какую-нибудь отдаленную десу. Быть может, явился пациент. Надеется, что ибу Ина все еще здесь. Или наркоман шныряет в поисках дозы.

Дверную ручку оставили в покое.

Я потихоньку выпрямился, натянул джинсы и футболку. В больнице было темно, в камере моей было темно, лишь лунный свет проникал в келью из окошка под потолком… и вдруг наступило полное затмение.

Подняв глаза, я различил очертания головы Ена, похожей на повисшую в небе за окном планету.

– Пак Тайлер! – прошептал парнишка.

– Ен! Как ты меня напугал!

Честно говоря, от испуга у меня подкосились ноги. Чтобы не упасть, пришлось опереться о стену.

– Впустите! – попросил Ен.

Я босыми ногами прошлепал к боковой двери и сбросил с нее крючок.

В коридор влетел теплый влажный ветер. Следом влетел Ен:

– Позвольте поговорить с ибу Иной!

– Ее здесь нет. Что случилось, Ен?

Он был в глубоком замешательстве. Очки сползли на кончик носа-пуговки, и Ен пальцем вернул их на место.

– Но мне нужно с ней поговорить!

– Сегодня она ночует дома. Знаешь, где она живет?

Ен с несчастным видом кивнул:

– Но она велела прийти именно сюда и все ей рассказать.

– Что? В смысле, когда она такое говорила?

– Если чужие будут спрашивать про больницу, я должен прийти сюда. И все ей рассказать.

– Но ее здесь… – Тут его слова наконец-то прорвались сквозь туман зарождающейся лихорадки, и я осознал их значение. – Ен, скажи: кто-то явился в деревню с вопросами про ибу Ину?

Помаленьку я вытянул из него всю историю. Семья Ена жила по соседству с варунгом в самом сердце деревни, в трех домах от кепала деса (то есть мэрии). Ен, когда ему не спалось, лежал у себя в комнате и слушал, о чем переговариваются посетители варунга, благодаря чему обзавелся всеобъемлющими знаниями по части деревенских слухов (хотя далеко не всегда понимал, о чем шла речь). После наступления темноты разговаривали в основном местные мужчины: за чашкой кофе собирались дядья Ена, его отец и соседи. Но сегодня в магазине объявились двое незнакомцев: приехали в блестящем черном автомобиле, отважно – словно водяные буйволы – ринулись на свет варунга и спросили, не представившись, как пройти к здешней больнице. Никто из них не был болен. Оба носили городские одежды, оба вели себя грубо и держались как полисмены; посему отец Ена выдал им весьма расплывчатые указания, и чужаки отправились точно в противоположную сторону.

Однако, взявшись искать больницу Ины, эти люди неизбежно ее найдут. В лучшем случае мы получили отсрочку: в деревне таких размеров невозможно заплутать, даже если тебя преднамеренно ввели в заблуждение. Посему Ен оделся, незаметно удрал из дома и примчался сюда, как было велено, дабы завершить сделку с ибу Иной, предупредив ее об опасности.

– Вот молодец, – похвалил я его. – Умница, Ен. Теперь беги к ней домой и расскажи все, что рассказал мне.

А я тем временем соберу пожитки и выйду на улицу. Пожалуй, спрячусь в близлежащих рисовых полях и дождусь, пока полицейские не уберутся восвояси. На это мне достанет сил. Наверное.

Но Ен скрестил руки на груди и попятился:

– Ибу Ина велела ждать здесь.

– Правильно. Но она вернется только утром.

– Она почти всегда здесь ночует.

Вытянув шею, он всмотрелся в темный больничный коридор, словно ожидал, что Ина вот-вот покажется из смотровой и похвалит его.

– Угу, но не сегодня. Честное слово. Ен, не исключено, что ситуация опасная и эти люди – враги ибу Ины, понял?

Но с парнишкой случился приступ природного упрямства. Да, Ен вел себя дружелюбно, но по-прежнему мне не доверял. После недолгих сомнений (из-за широко раскрытых глаз он походил на лемура) Ен проскочил мимо меня в коридор больницы и закричал:

– Ина! Ина!

Я погнался за ним, по пути включая свет и одновременно пытаясь привести в порядок мысли и обдумать ситуацию. Верзилы, вознамерившиеся отыскать больницу, могут оказаться «новыми реформази» из Паданга, или местными копами, или сотрудниками Интерпола, наймитами Госдепартамента или любого другого агентства, назначенного администрацией Чайкина на роль карающей длани.

Если эти люди приехали за мной, значит ли это, что они нашли и допросили Джалу, бывшего мужа ибу Ины? Значит ли это, что они схватили Диану?

Ен вломился в темную смотровую – налетел лбом на выступающую скобу кушетки и шлепнулся на задницу. Когда я подошел к нему, он, перепуганный, беззвучно плакал, слезы катились у него по щекам. Рубец над левой бровью выглядел весьма неприятно, но не представлял никакой опасности для жизни и здоровья.

– Ен, ее здесь нет. – Я положил руки ему на плечи. – Это правда. Ее действительно здесь нет. И я точно знаю: ей не хотелось бы, чтобы ты сидел здесь во тьме, когда вот-вот случится что-то плохое. Ведь не хотелось бы?

– Угу, – признал он мою правоту.

– Так что, пожалуйста, беги домой. Беги домой и сиди там. Я улажу проблему, а завтра мы оба поговорим с ибу Иной. Такой вариант тебя устроит?

Отогнав страхи, Ен напустил на себя судейский вид.

– Пожалуй, – согласился он, поморщившись.

Я помог ему встать, и в этот момент снаружи зашуршал гравий: к больнице подъехал автомобиль, и мы оба сжались.

Мы быстро перебрались в приемную, где я выглянул во двор сквозь бамбуковые жалюзи; Ен стоял за спиной, крепко вцепившись в мою рубашку.

Мотор залитого лунным светом автомобиля работал на холостом ходу. Машин такой модели я раньше не видел, но, судя по чернильному блеску, она была сравнительно новой. В темноте салона мелькнул огонек: наверное, кто-то закурил сигарету. Затем загорелся свет поярче: человек на пассажирском сиденье включил дальнобойный фонарь и направил его на окно больницы. Прошив жалюзи, луч фонаря заиграл витыми тенями на плакатах с призывами к гигиене, висевших на противоположной стене. Мы присели.