Роберт Стивенсон – Отлив (страница 25)
– Но риск-то какой! – умоляюще произнес Дэвис.
– Если хотите знать мое мнение, то у нас верных семь шансов против одного, да и пари-то держать не с кем. Но это мое мнение, голубок, а я отчаянный. Поглядите на меня получше, Дэвис, я робеть не буду. Я отчаянный, говорю вам, насквозь отчаянный.
Капитан поглядел на него. Хьюиш сидел напротив; он сейчас упивался своим зловещим бахвальством, щеголял искушенностью в грехе; гнусная отвага, готовность на любую подлость так и светилась в нем, как свеча в фонаре. Страх и подобие уважения к нему, несмотря ни на что, охватили Дэвиса. До сих пор клерк вечно отлынивал, оставался безучастным, равнодушным, огрызался на любую просьбу что-то сделать. А тут, словно по мановению волшебной палочки, он превратился в подтянутого, энергичного человека с излучающим решимость лицом. Дэвис сам разбудил в нем дьявола и теперь спрашивал себя: кто усмирит его? И сердце у него упало.
– Глядите сколько влезет, – продолжал Хьюиш, – страха у меня в глазах не найдете. Этуотера я не боюсь, и вас не боюсь, и всяких слов не боюсь. Вам охота их убить – это у вас на лице написано. Но вам охота сделать это в лайковых перчатках, а из этого ничего не выйдет. Что и говорить: убивать неблагородно, убивать трудно, убивать опасно, тут нужен настоящий мужчина. Вот он перед вами…
– Хьюиш! – начал капитан решительно, осекся и застыл с нахмуренным лбом.
– Ну, что там, выкладывайте! – подбодрял его Хьюиш. – Что-нибудь надумали? Другой способ нашли?
Капитан промолчал.
– То-то и оно! – пожав плечами, сказал Хьюиш.
Дэвис снова принялся вышагивать.
– Ходите, как часовой, пока не посинеете, все равно лучше ничего не придумаете! – торжествующе объявил Хьюиш.
Наступило короткое молчание. Капитана, точно на качелях, кидало до головокружения из одной крайности в другую – от согласия к отказу.
– Но все-таки, – сказал он, вдруг останавливаясь, – сможете вы это сделать? И вообще, можно это сделать? Это… это ведь нелегко.
– Если мне удастся подойти к нему на двадцать футов, считайте, что дело в шляпе, и тут уж не теряйтесь, – ответил Хьюиш с абсолютной уверенностью.
– Да откуда вы знаете? – вырвался у капитана сдавленный крик. – Ах вы, бестия, вы, наверное, проделывали это раньше?
– Это уж мое личное дело, – отрезал Хьюиш. – Я не из болтливых.
Капитана затрясло от омерзения. И может быть, капитан бросился бы на Хьюиша, оторвал от пола, снова бросил оземь и таскал бы его по каюте с исступлением, которое было бы отчасти оправданно.
Но миг был упущен, бесплодный кризис оставил капитана без сил. На карту ставилось так много: с одной стороны жемчуг, с другой – нищета и позор. Десять лет сборов жемчуга! Воображение Дэвиса перенесло его в другую, новую жизнь для него и его семьи. Местожительством их станет теперь Лондон – вместо Портленда, штат Мэн. Он видел, как его мальчики шагают в школьной процессии в форменной одежде, их ведет младший учитель и читает по дороге большую книгу. Дэвисы поселились в загородном доме на две семьи; на воротах надпись: «Розовый уголок». Сам он сидит в кресле, стоящем на гравиевой дорожке, курит сигарету, в петлице у него голубая ленточка ордена Подвязки[53] – он победитель, победитель, победивший самого себя, обстоятельства и злоумышленных банкиров. Дэвис видел гостиную с красными портьерами и раковинами на каминной полке, а сам он – о, восхитительная непоследовательность видений! – мешает грог у стола красного дерева перед отходом ко сну.
На этом месте видения «Фараллона» сделала одно из тех необъяснимых движений, которые, даже на судне, стоящем на якоре, и даже в самый глубокий штиль, напоминают о непостоянстве жидкостей, и Дэвис вдруг опять очутился в кают-компании. Неистовый солнечный свет прорывался в щели, осаждая ее со всех сторон, а клерк в весьма беззаботной позе ждал его решения.
Капитан снова принялся ходить. Он жаждал исполнения своих грез, как лошадь, которая ржет, завидев воду; жажда эта сжигала его нутро. Сейчас единственным препятствием был Этуотер, который оскорбил его в первую же минуту знакомства. Геррику Дэвис отдаст всю его долю жемчуга, он настоит на этом. Хьюиш, конечно, будет противиться, но капитан подавит его сопротивление – он уже превозносил себя за это до небес. Сам ведь он не собирается пускать в ход серную кислоту, но Хьюишу он не нянька. Жаль, что так приходится поступить, но в конце концов…
Ему снова представились его мальчики в школьной процессии, в форме, которая издавна казалась ему такой аристократической. В груди у него с новой силой забушевало сжигавшее его пламя невыносимого позора, пережитого накануне.
– Делайте как хотите, – хрипло сказал он.
– Эх, я так и знал, что вы поломаетесь да согласитесь, – сказал Хьюиш. – Теперь за письмо. Вот вам бумага, перо и чернила. Садитесь, я буду диктовать.
Капитан покорно сел, взял перо и беспомощно посмотрел на бумагу, потом перевел взгляд на Хьюиша. Качели качнулись в другую сторону – глаза его подернулись влагой.
– Страшное это дело, – сказал он, передернувшись всем телом.
– Да, не цветочки собирать, – отозвался Хьюиш. – Макайте перо. «Вильяму Джону Этуотеру, эсквайру. Сэр…» – начал он диктовать.
– Откуда вы знаете, что его зовут Вильям Джон? – спросил Дэвис.
– Видел на упаковочном ящике. Написали?
– Нет, – ответил Дэвис. – Еще один вопрос: что именно мы будем писать?
– А-а, мать честная! – раздраженно воскликнул Хьюиш. – Да что вы за человек такой? Я, я буду вам говорить, что писать, это уж моя забота, а вы сделайте такое снисхождение, пишите, черт возьми! «Вильяму Джону Этуотеру, эсквайру. Сэр…» – повторил он.
Капитан наконец начал почти бессознательно водить пером, и диктовка продолжалась.
Хьюиш, посмеиваясь, перечел письмо с невинной радостью дилетанта, сложил его, потом развернул несколько раз и снова сложил, желая продлить удовольствие. Тем временем Дэвис сидел неподвижно, мрачно насупившись.
Неожиданно он вскочил. Казалось, он совершенно потерял голову.
– Нет! – завопил он. – Нет, невозможно! Это уж слишком, нам не избежать проклятия. Бог такого ни за что не простит!
– Не простит – и не надо, – возразил Хьюиш пронзительным от гнева голосом. – Вы уже давным-давно прокляты за «Морского скитальца», сами говорили. Ну, так будете прокляты еще разок, и заткнитесь!
Капитан посмотрел на него потухшим взглядом.
– Нет, – умолял он, – не надо, дружище! Не делайте этого!
– Ладно, – оборвал его Хьюиш. – Говорю вам в последний раз. Хотите – идите, хотите – оставайтесь. Я все равно отправлюсь туда, чтобы плеснуть этому гаду в глаза серной кислоты. Останетесь здесь – я пойду один. Черномазые, наверное, меня прихлопнут, вот тогда будете знать! Но так или иначе, а я больше не желаю слушать ваше идиотское слюнявое нытье, зарубите это себе на носу!
Капитан выслушал все молча, только мигнул и с усилием глотнул. Голос памяти призрачным эхом повторил ему то, что сам он когда-то, казалось, сто лет назад, говорил Геррику.
– Ну, давайте сюда ваш револьвер! – скомандовал Хьюиш. – Я сам проверю, чтобы все было в порядке. Помните – шесть выстрелов, и ни одного зря.
Капитан замедленным движением, как в кошмарном сне, выложил револьвер на стол. Хьюиш протер патроны и смазал барабан.
Время близилось к полудню, не было ни малейшего ветерка, жара сделалась почти невыносимой, когда эти двое появились на палубе, послали в шлюпку гребцов, а потом заняли свои места. Белая рубаха на конце весла служила флагом перемирия, и по их приказанию матросы, дабы шлюпку успели заметить с берега, принялись грести необычайно медленно.
Раскаленный остров трепетал перед их глазами; многочисленные медно-красные солнца, не больше шестипенсовиков, плясали на поверхности лагуны и слепили их. От песка, от воды, даже от шлюпки исходил нестерпимо яркий блеск. Но оттого, что вдаль они могли глядеть только сильно прищурившись, изобилие света словно превратилось в зловещую предгрозовую тьму.
Капитан взялся за это страшное дело по разным причинам, но меньше всего движимый желанием, чтобы экспедиция завершилась успешно. Суеверию подвластны все люди, а такими невежественными, грубыми натурами, как капитан Дэвис, оно правит безраздельно. На убийство он был готов, но ужас перед снадобьем в пузырьке затмевал все, и ему казалось, что рвутся последние нити, связывающие его с Богом. Шлюпка несла его навстречу проклятию, осуждению навечно; он покорился и молча прощался с тем лучшим, что в нем было.
Хьюиш, сидевший рядом, пребывал, однако, в весьма приподнятом настроении, которое отчасти было напускным. Как ни был он храбр, мы бы сказали, храбростью мелкого хищника, ему все время требовалось подбадривать себя интонациями собственного голоса, оскорблять все, достойное уважения, бросать вызов всему значительному, требовалось лезть из кожи вон, чтобы переродить Ирода[54] в какой-то отчаянной браваде перед самим собой.