Роберт Шекли – НФ: Альманах научной фантастики. Выпуск 33 (страница 55)

Переместимся из 20-х годов в 30-е. Фантастика 30-х годов несла на себе отпечаток сурового предвоенного десятилетия. Она стала суше, рациональнее, прямолинейнее; в далекое будущее она начала вглядываться с робостью. Были, конечно, факторы, которые поддерживали интерес к ней, — героическая эпопея Арктики, например, или все более вырисовывающаяся угроза войны. Но другие причины мешали ее развитию, и нельзя сказать, что помехи были неэффективными.

Об этом можно судить даже по характерным частностям, например, из фантастики 30-х годов исчезла те­ма атомной энергии, что называется напрочь. А в 20-х годах она встречалась чуть ли не в каждой второй книжке, и надо сказать, что писатели, в общем, правильно предугадывали опасность этого адского пламени. А теперь, когда в затылок учащенно дышал ядерный век, — молчание. Даже в книгах о будущей войне — ни полсловечка. Не будем говорить о таких романах, как «На Востоке» П.Павленко или «Первый удар» Н.Шпанова, авторы которых пытались заглянуть в ближайший, завтрашний день. Но даже в «Пылающем острове» А.Казанцева, где автор вывел на авансцену самое сверхсовременное оружие, какое только смог придумать, — упоминаний об атоме тоже не было.

Почему так происходило? Может быть, писатели позабыли про такой физический феномен или перестали считать его важным? Нет. Не вдруг и не случайно фантастика 30-х годов во главе с ее лидером А.Беляевым уверовала в то, что у нее нет и быть не может собственного мнения и достоинства, что она всего лишь скромненькая служка у амвона великой Науки. А раз так, то авторитет науки, мнение ученого становились для нее верховным судьей, и она была обязана, стоя по стойке «смирно», выслушивать замечания, скажем так, не всегда мудрые.

Понятно, подобные укоры в адрес фантастики — а ее «анализировали» все кому не лень, очевидно, это считалось хорошим тоном — были побочным результатом тогдашних научных представлений. А иные представления, догматические особенно, утверждались весьма категорично. Бывший президент Академии наук СССР академик А.П.Александров удивляется в своих воспоминаниях: «В 1936 году на сессии Академии наук наш институт критиковали за то, что в нем ведутся «не имеющие практической перспективы» работы по ядерной физике. Сейчас даже трудно представить, что это происходило всего лишь за 2–3 года до открытия деления урана и обнаружения при этом вылета нейтронов из ядра, когда всем физикам стало ясно, что возникла перспектива использования ядерной энергии».

На отношении некоторых «авторитетов» в 30–40-х годах к субатомной физике, квантовой механике, теории относительности, генетике нам сейчас останавливаться недосуг, мы же ведем речь о литературной истории. И если об этом стоит вспомнить, то только для того, чтобы еще раз уяснить: на таких критериях фантастика строиться вообще не может, ведь утверждение о примате научности продолжает внедряться до сих пор, как бы узаконивая тот серый техницизм, о котором уже шла речь.

Нет, писатель-фантаст вовсе не должен отвечать перед читателем за точность научных формул, он даже может позволить себе не следовать законам природы. Все дело только в одном — зачем он их нарушает (если нарушает), зачем он фантазирует, какую цель, какую идею вкладывает в свои фантазии, какими мыслями руководствуется. Вот за благородство и гуманность этих мыслей он отвечает сполна — и перед читателями, и перед критикой, и перед собственной совестью. А говорить о научности фантастики следует лишь в высшем смысле этого слова, как об отражении научности мировоззрения, но в этом отношении писатель-фантаст вряд ли принципиально отличается от собратьев по другим родам войск.

В 30-х годах этого не понимали решительно. Скорее, не желали понимать. Вот, например, «Фельетон физика» Я.Дорфмана (Звезда. — 1932. — № 5), весьма характерный для тех времен по своей чванливой безапелляционности. Диспозиция, с которой автор идет на приступ, проста донельзя: «Наилучшие научно-фантастичес­кие произведения являются предвидениями, рано или поздно осуществляются на деле». Хотя нам ясно, что этакая критическая методология — грубое вульгаризаторство, но попробуем встать на его точку зрения. Как же мы будем судить, что осуществилось, а что нет? Не подождать ли с оценкой произведений до поры до времени? Нет, автор берется выносить приговоры незамедлительно; якобы с научных позиций он, например, разносит в пух и прах самое идею космических полетов, даже скромных — на Луну. «А зачем, собственно говоря, нам нужна эта Луна, какая цель преследуется полетом на Луну?» — грозно вопрошает Дорфман. Это при живом-то Циолковском! Между прочим, даже в песнях того времени звучало:

Можно быть комсомольцем ретивым

И мечтать полететь на Луну…

Но песни песнями, а кому-то очень нужно было приземлить, а то и вовсе уничтожить комсомольскую мечту. Вряд ли автор фельетона выражал только свои личные чаяния. Его бы попросту не напечатали. Дискуссионные мысли тогда не очень поощрялись. Считалось, что верной может быть только одна точка зрения.

С тем же ученым видом Дорфман агрессивно «доказал», что разложение атомов не может служить источником энергии. Действительность опровергла ученого-педанта даже в мелочах, в деталях. Так, в романе Я.Зеликовича «Следующий мир» упоминаются генераторы атомной энергии с рубиновыми объективами, за что Дорфман особенно долго издевался над сочинителем. Очень бы хотелось, чтобы физик-фельетонист дожил до появления первых лазеров именно с рубиновыми «объективами». По-своему замечателен, даже уникален заключительный абзац Дорфмана: «…научно-фантастическая литература по широте своих тем и многообразию вопросов требует от автора гигантской эрудиции, колоссальных знаний, поразительной способности ориентироваться в сложнейших научных и практических проблемах. Такого автора нет и, пожалуй, быть не может… Значит, он может быть заменен коллективом писателей, ученых, техников, экономистов-политиков и т.д. Значит, научно-фантастическая литература может быть результатом действительно коллективного творчества».

Трудно сказать, верил ли сам автор в возможность подобного бригадного метода или говорил это для красного словца, но созданию творческого настроения у писателей-одиночек, чуть было не сказал индивидуалистов, вроде А.Беляева, подобные высказывания, разумеется, не способствовали. Атмосфера была такова, что тот же Беляев вынужден был согласиться на публикацию своего «Человека-амфибии» с послесловием одного бестактного профессора, который тут же «опровергал» фантаста.

Остались в памяти лишь те книги, авторы которых сумели хоть в какой-то степени противостоять подобным взглядам. К чести нашей фантастики надо сказать, что такие книги не переставали выходить, хотя были годы, когда их было меньше, чем хотелось бы.

Во второй половине 30-х годов на первый план выдвигается оборонная фантастика: с восточных и западных границ страны потянуло порохом. Появились легковесные создания вроде повести Н.Шпанова «Первый удар», или «Истребителя-2Z» С.Беляева, или кинофильма «Если завтра война…» Заглянем для примера в первое из названных произведений.

Книга-предсказание Николая Шпанова «Первый удар» вышла в свет в 1939 году. Она имела подзаголовок: «Повесть о будущей войне». Враг в ней был назван правильно и прямо. На этом, пожалуй, прогностические способности автора исчерпываются.

Герои Шпанова — авиаторы крупного соединения СБД (скоростные бомбардировщики дальнего действия). Тема — внезапное нападение гитлеровской Германии на нашу страну и незамедлительный отпор, который дают фашистам Советские Вооруженные Силы, конкретно военно-воздушные. Происходит это следующим образом. Агрессоры нагло рассчитывали проникнуть в глубь нашей территории на 45–70 километров, но были остановлены истребительными частями советского охранения на глубине от 2 до 4 километров. Лаконичные во­енные сводки сообщают: «В 16 час 57 мин 18 августа передовые посты ВНОС обнаружили приближение противника… В 17 час 01 мин начался воздушный бой… В 17 час 30 мин последний неприятельский самолет первой волны покинул пределы Союза…» Немедленно поднимается орудие возмездия — сводная эскадра, несколько сот бомбардировщиков. Они делают вид, что летят к Берлину, но главная их задача — ликвидировать военно-промышленный комплекс вокруг Нюрнберга. Противовоздушные силы Германии оказываются не в состоянии помешать их полету. Основное сражение над территорией Германии приводит к тому, что люфтваффе лишилось 350 боевых машин. Наши — четырнадцати.

Не то чтобы совсем уж беспрепятственно, но и без серьезных осложнений эскадра добирается до цели и «с поразительной точностью» уничтожает подземные и наземные заводы, электростанции, склады отравляющих веществ и горючего, взрывает плотину… Рейд советских самолетов имел еще одно очень важное последствие: «Вода еще журчала на улицах Нюрнберга, пламя бушевало в кварталах военных заводов, когда подпольные организации Народного фронта взяли на себя руководство восстанием». Наземные части Красной Армии «отбросили первый натиск германских частей и форсируют линию укреплений уже на территории противника». Словом, через 12 часов после начала войны у Германии нет другого выхода кроме капитуляции.